благодарю.
Так это увидела и так подумала сестра Евдокия, все они словно нанизались на одну нить, друг за другом. В иной подобный вечер теплые костюмы были бы лишними. В подобный вечер голые спины и декольте у дам даже не вздрагивали бы от прохладного воздуха, особенно если учесть и фактор суетности. Но вечерние туалеты остались в шкафах, мужские костюмы и разноцветные рубашки — тоже, явно не это оказалось сейчас самым важным, хотя воздух всего за несколько часов вобрал в себя тепло лучей, песок почти высох, шум моря затих… Верно, что солнце в этот час уже зашло за горизонт, его лучи погасли и везде царит предвечерний сумрак со своей влажной прохладой, корона звезд набухла, как почки на ветке, поэтому
— тепло такой мягкой ткани все-таки не будет лишним, не так ли?
особенно когда двери на веранду открыты настежь и граница между залом и садом едва различима, невидима, чтобы легкие свободно дышали воздухом с запахом водорослей, в изобилии появившихся на берегу в последние дни непогоды,
— воздух снаружи все еще прохладен.
Это тоже могло бы послужить объяснением всеобщего однообразия в одежде, когда все входящие в столовую были похожи на школьников в форме или, а почему бы и нет? на солдат… вот только солдаты не носят юбок… Нет, если бы кто-нибудь посмотрел так, это было бы единственным оправданием смущения от утраченной индивидуальности, хотя бы внешней, от отсутствия собственного запаха, отказа от характерного цвета… Но об этом никто не подумал в этот вечер, значит, никто и не смотрит так — решила про себя сестра Евдокия: нет, уже вовсе не холодно, нет и пробирающей до костей сырости, и все же, вопреки этому, вместо вечерних туалетов — тридцать три шерстяных костюма песочного цвета… причина этой одинаковости в другом, она скрывается в слове, которое каждый сказал про себя,
благодарю,
— благодарю вас, говорила сестра Евдокия каждому, встречая у дверей.
Только мисс Вера отличалась от других, но ее отличительный знак был объяснимо необходим — ее голова была увенчана цветным тюрбаном, слишком высоко, по ее желанию, накрученным в три ряда, просто надо же было чем-то прикрыть сожженные волосы, прекрасный тюрбан, мисс Вера, прекрасный тюрбан, ну вот, видите, выход всегда найдется, и кому нужны были эти слезы, тюрбан соорудила Ханна. Она умеет скручивать шелковую ткань ровными лентами, вплетая их одну в другую, как в косу, перекидывая и завязывая их потом сзади, и тюрбан может величаво возвышаться на чьей-нибудь голове, на этот раз — на голове мисс Веры, а когда-то раньше, больше месяца назад по календарному времени, когда Анастасия впервые увидела ее в коридоре, тюрбан был на ее голове, естественно другой, не тот же самый, а более деликатный… когда я впервые увидела тебя и мы стали соседками, стена к стене, ты была с тюрбаном на голове, таким цветным, и с серьгами, помнишь, Ханна? Почему бы тебе не сделать такой же для мисс Веры, она так оплакивает свои волосы и утверждает, что даже не спустится на ужин в столовую…
Эти слова произнесла Анастасия, это была ее идея, высказанная в полдень, и вот — проблема полностью решена, мисс Вера выглядит величественно, она справилась со своими слезами, а когда увидела себя в зеркале, даже улыбнулась и забыла все свои угрозы и прочие житейские соблазны,
— благодарю, — сказала она,
и на ужине гордо подошла к столу, где уже были выставлены различные закуски, при входе в зал все могли почувствовать ароматные запахи еды и приправ, боже, какая закуска, нам предстоит пиршество, раздались восклицания, когда отдыхающие увидали столы, а на них — артишоки с грибами, гусиный паштет, раки на листьях салата, заливной язык, маринованные кружочки сельдерея, а отдельно для каждого на тарелочке — соте из устриц и, разумеется, вино, в этот вечер не забыли ни о вине, ни о хрустальных бокалах, об этом специально распорядилась сестра Евдокия… и столы, изысканно сервированные серебряными приборами, завернутыми в салфетки…
— в этот вечер еда выглядит как украшение, не правда ли? — сказал кто-то, и сестра Евдокия покраснела от удовольствия, ведь от попыток украсить зал осталась лишь одна гирлянда, которую француженка подвесила к люстре, прежде чем потерять равновесие и успеть схватиться за солнечный луч, во что она сама не поверила по причине невероятности этого факта. Гирлянда, эти неаккуратно склеенные друг с другом цветные бумажки и цепочка из фольги, нелепо висит над столом, за который сядет доктор, при входе в столовую взгляд каждого упирается в нее, потом поднимается и, покачавшись, опускается от люстры вниз, обратно к столу… и я смотрю так же, подумала сестра Евдокия, и зачем только ее оставили, ведь всё убрали — и бумажки, и грязные следы… нет, всё в порядке, всё в порядке, вот только гирлянда…
Но может быть, она понравилась уборщицам, решила Анастасия, когда и она, войдя в зал, увидела костюмы, тюрбан, гирлянду… и неожиданно вспомнила, как когда-то, в уже ушедшее из ее жизни время, она сама вклеивала подобные цветные кружочки один в другой, делая гирлянды и всякую бумажную чепуху,
когда-то…
ей захотелось рассказать об этом невинном воспоминании, и поскольку первой, кто здесь всех встречал, была сестра Евдокия, она сказала ей,
— знаете, когда я была маленькой…
но сестра Евдокия не дослушала, именно в этот момент ее из холла знаками позвала сестра Лара, и она с совсем ей не свойственной скоростью кинулась туда. Так что Анастасия ничего не успела рассказать и направилась прямо к столу, где Ада уже что-то рисовала на листе бумаги, мисс Вера алчно разглядывала содержимое тарелок, а Ханна… Ханна дышала. Ничего больше сестра Евдокия в этот вечер не увидела, ведь ее куда-то позвали.
Для всех прочих вечер, естественно, продолжался, по крайней мере, еще некоторое время. Анастасия, сев на место, сказала,
— вы знаете, когда я была маленькой… только эти гирлянды делают на Рождество, а Рождество будет еще не скоро или уже давно прошло,
и она в замешательстве остановилась, снова так и не сумев закончить фразу. Никто не захотел ее выслушать, никого не заинтересовал ее рассказ, он был только ее, личный, так что воспоминание осталось неразделенным… ее взгляд остановился на рисунке Ады, где тоже вилась гирлянда, забытая под люстрой, кружок в кружке, бесцветно округленные линией карандаша,
— а я не любила их клеить, после них не могла отмыть руки от клея, но нарисовать хотя бы одну могу,
оправдалась Ада, хотя и так ясно, что и она когда-то делала эти гирлянды, очень давно, точно такие же, как эта, которую подвесила француженка, потому что и та, в свою очередь, делала такие гирлянды… когда-то… и Анастасия испытала удовлетворение от сходства тех ушедших дней, даже вопреки нежеланию выслушать ее рассказ,
— эти самые обыкновенные вещи у всех свои, но одинаковые и безвременно одновременные,
наверное, ее не поняли, а может быть, никто и не услышал, каждый был занят своим — дыханием, созерцанием тарелок или своего карандаша, но она сказала это, скорее, самой себе, потому что тридцать три души в своих одинаковых костюмах оказались вплетены в своеобразную гирлянду вокруг круглых столов в зале… и все они клеили гирлянды… когда-то… но сейчас есть лишь одна, случайно сохранившаяся.
— Ну вот, все здесь,
громко сказал какой-то господин с соседнего стола, как бы дав команду каждому заняться своей тарелкой, отпить глоток из бокала, но приглашение прозвучало как-то нелепо, неприлично,
— не все, — возразила Анастасия, — нет сестры Евдокии и сестры Лары.
Да, сестра Евдокия вышла на улицу, Анастасия сама видела, как сестра Лара, которая даже и не заходила в столовую, подавала ей какие-то знаки… а это, может, что-нибудь да значит, ведь так? — может быть, машина остановилась у ворот, и ее фары осветили мощеные дорожки, с которых смыли грязные следы и смели листья… может быть, в любой момент… и никто даже не подумал взять в руки вилку и нож. Послышалось лишь едва уловимое бульканье наливаемого вина, потому что вино, уж оно-то никак не может остаться нетронутым, слишком уж он откровенный, этот звон хрустальных бокалов… А потом один удар маятника в холле отметил час, разделенный пополам, динь или, может быть, дон прозвенели часы, но это лишь знак — делить всё пополам и новый порыв времени — бежать вперед, большая стрелка на миг остановилась, иллюзия отмеченного мгновения, а потом сдвинулась с места и вновь побежала дальше, завершая полный круг. Ничтожное время прошло, как ничтожно любое прошлое… какие-то полчаса, но мисс Вера не выдержала,
— умираю, хочу есть,
и съела одну маслинку.
А потом покатился второй час, и в его середине, когда динь или дон разбудил шепчущую тишину столовой, каждый сделал что-то согласно своему темпераменту и способу, с помощью которого умел перетерпеть времена, подлежащие подсчету.
Ада вышла на большую террасу, просто пересекла невидимую черту порога, разделяющего «снаружи» и «внутри», и там увидала луну, повисшую над морем, полоску берега, вьющуюся в углублениях и выступах скал, фьорд, продолбивший себе путь через сушу… когда-то она уже видела эту картину, рельефно нарисованную солнечными лучами, затем приглушенную туманом дождливых рассветов, а сейчас едва заметную в лунном свете… она и сама рисовала ее в собственном воображении… и, войдя в зал, сказала,
— а лодка вернулась, море выбросило ее обратно во фьорд,
— откуда ты знаешь, — спросила Анастасия, — ведь темно…
— у меня хорошее зрение, я вижу даже тени… она там, — подтвердила Ада.
Ханна сделала свой первый глоток вина и вздохнула, Анастасия заметила, что ее дыхание полностью успокоилось, на губах заиграла улыбка, и сейчас ей вполне хватало воздуха. Ей захотелось спросить, как это ей удалось справиться с подсчетом минут, превращая их в сердечные удары, но не решилась.
Мисс Вера промокнула салфеткой пот со лба, в тюрбане ей было слишком жарко, но снять его она не хотела — из суетности. Не выдержав, съела на этот раз одну устрицу и таким образом заполнила минуты ожидания исследованием своими рецепторами ее безвкусно-соленого вкуса, перекатывая во рту между зубами застрявшую там песчинку.