— посторожите мой мячик, ладно? я хочу спуститься вниз…
сказала и не стала дожидаться ответа, не оставив ей время для выбора,
— здесь нельзя спускаться, Виола, это опасно,
— а я — как козочка, — ответила Виола, и ее голова скрылась за скалой, Анастасия прижала мяч повязкой к груди и поднялась посмотреть, что там внизу, за скалой, ее внимание было приковано к пропасти, пока она не увидела, что девушка легко соскочила с последнего камня на мягкий ковер песка. Тревога отшумела, и ее мысли, чуть более рассеянные, вернулись в прежнее русло, глаза снова измерили длину тени, которую отбрасывало ее выпрямившееся тело, наверное, уже подошло и ушло обычное время обеда, но гонг никого не созывал, а может быть, уже и не будет гонга? Тихо. Только со стороны моря ветер порывами доносил до ее ушей далекие обрывки голосов с пляжа, чем сильнее ветер, тем отчетливее голоса, ну вот, сейчас все решают, а что они там решают? и решают ли? она засмотрелась на миниатюрные фигурки людей, группами собиравшиеся внизу, к ним только что присоединилась Виола, да, все пошли на берег, после того как сестра Евдокия сказала — идите, и пусть каждый решает за себя. Она не может их различить с такого расстояния и опознать тела вместе с их именами, ну, может быть, только розовую кофточку мисс Веры, Бони, а там, похоже, медные волосы Деборы… и Линда с белой косынкой, повязанной вокруг головы … Ханне там делать нечего, ей нечего решать, и Ады там нет, она бы узнала волосы цвета воронова крыла, но ее решения мгновенны и категоричны, она захлопывает за собой дверь и отправляется рисовать руку ангела… когда-нибудь она нарисует и мою руку, она не ангельская, но всё же раненая, чтобы я прозрела какое-то свое неясное будущее… Звуки с пляжа то настигали ее, то отдалялись, она почувствовала, что уже нет сил самой что-то решать, сжимать свою карту в руке, чтобы ее не унесло ветром, а тут еще этот мяч, который подпирает грудь, куда мне деть этот мяч, я могу вернуться к себе, а потом его ей вернуть, и в своем воображении снова увидела Ханну, которая дает ей ответ на то, на что нет ответа. Посмотрела назад, на настежь открытую калитку и снова вспомнила ночные шаги, вперед-вперед-вперед и затухание… когда она будет уходить, то закроет калитку, решила она, ну вот — хотя бы одно решение принято, щелкнет замком, который висит на кольце, чтобы никто не мог пройти через нее, если это, конечно, не коза… в сущности, все решения, как правило, какие-то мелкие. В этот момент порыв ветра пробежал по тоненькой книжице, которую она сжимала в руке, сначала согнул, а потом раскрыл три невзрачных листка и прошелся по ним, он их унесет, унесет мою melencolia, и меня унесет… она прижала карту к груди и повернулась спиной к морю и ветру, увидав, как над дорожкой поднялся столб пыли, как быстро всё высохло, пыль, и ее веки инстинктивно прикрылись, чтобы уберечь глаза от мелких соринок, поднявшихся в воздух, очертания ограды и калитки тут же расплылись в ее прищуренном взгляде, санаторий превратился в белесую пелену, которую ветер тоже может унести, растрепавшиеся под ветром волосы закрыли лицо, и Анастасия инстинктивно подняла правую руку, чтобы убрать их… и в этот миг мяч оторвался от ее груди, стукнулся о камень, туп-туп стремительно помчался к краю скалы, туп-туп-туп, и исчез, и не успела она снова повернуться лицом к морю, как он улетел в пропасть…
она почувствовала себя ужасно виноватой. На глазах выступили слезы, слеза изнутри слилась с пыльной слезой снаружи, черт, черт, я совсем беспомощна, вина смешалась со злостью и перешла в отупляющую муку, в чувство греха, и Анастасия ударила левой рукой свою правую руку, в наказание, чтобы причинить себе боль… но боли не было. Там только зачесалось… и слова стали беспомощно прорастать вместе с этим ощущением, прокладывая себе путь через слипшиеся в своем долгом заключении пальцы,
таинственный угол,
ее большой палец прижался к тугому бинту, словно и он хотел проникнуть внутрь,
безветрие,
указательный палец зашевелился где-то в своем таинственном углу, и через его сустав прошел разряд тока, импульс выстрелил вверх до самого плеча и уже по другому нервному окончанию вернулся обратно, ей показалось, что и другие пальцы зашевелились, а их кончики и ногти дрогнули, но потом всё затихло. Угасло в пустоте мизинца, в его «ничто» стеклись и слова безвременье, беззвучие,
О,
слова для правой руки
нужно быстро, сейчас же…
MelencoliaII.
на меланхолии слова остановились. Она увидела ее под своими веками в виде картинки, впечатавшейся в желтоватую бумагу, и ее образ прояснился: но почему «два» почему не «один»? почему не просто melencolia? Посыпались вопросы, ранее не замеченные, ей захотелось тут же проверить, не обманывает ли ее картинка под веками, и положила тонкую книжку на повязку правой руки, как раньше перед сестрой Евдокией, но ветер не позволил ее раскрыть, а рука зачесалась еще сильнее, словно соринки нашли себе путь сквозь повязку. Разумеется, было именно так, Два, мне не нужно снова это видеть, вот только доктора нет, чтобы решить… что решить?
И она решила.
Подойдя к краю скалы, она заглянула вниз, мяча и след простыл, всмотревшись, она увидела его в море, он метался там красным пятном в пене волн, это она виновата, а его никто не заметил и не спас. Она села на скалу, камнем придавила рядом с собой карту, чтобы и ее не унесло к чертям, и занялась своей повязкой. Сняла эластичный бинт, который сестра Евдокия так любезно сменила две недели назад, это было совсем нетрудно. Под ним рука была похожа на трубу, из которой торчали кончики трех пальцев. Она внимательно осмотрела тонкую марлю, никогда еще она не заглядывала под нее, уже с этой повязкой она и очнулась тогда в своем зеленом сне, нащупала маленький узелок, едва различимый на ровной поверхности ткани. Ею овладело холодное, мрачное, недопустимое любопытство, она полностью забыла и море, и небо, и осеннее солнце в своих глазах, перестала ощущать и ветер, холодящий ее лоб и сливающий все звуки мира в монотонный гул. Она сосредоточилась на узелке. Ногти левой руки смогли отковырнуть его от общей массы, а пальцы забрались под нити марли, она дернула, сильно, ничего не получилось, но и боли не было, тяжелое сотрясение, легкая кома, нужно дернуть посильнее, никакой жалости, раз уж нет ни малейшего шанса этот узел разрезать. Она натянула свернувшуюся трубочкой марлю, нити растянулись, разошлись, и ногтями стала рвать их одну за другой, а ветер уносил их…
… а от Святого Духа оторвалось перо. Была — были — была…
Боже.
— Бог призывает прошлое назад, смотри не развороши его снова…
смотри не развороши его снова.
Вот и последняя нитка разорвана. Слегка озадаченная, Анастасия, словно только сейчас осознав, что она делает, оглянулась вокруг — убедиться, что никаких свидетелей нет, кроме птиц, пролетающих над скалами, и осторожно стала разматывать повязку. Легонько дергала каждый очередной слипшийся пласт, но крови нет, и не было, в сущности, удивительно чисто, после нескольких снятых слоев ощутила под повязкой холод. За последним прозрачным слоем ясно проступила рука, косточки, вены, ну сейчас-mo непременно заболит… и удивилась отсутствию какой-либо боли и полному бесчувствию, наконец, резко дернула, словно отдирая ленту при депиляции, нежные волоски на коже должны были бы при этом хотя бы вызвать неприятные ощущения… ничего. Осмотрела руку. Она показалась ей совсем маленькой, очень белая кожа, синеватая и морщинистая, как у старухи, ссохлась, подумала она бесстрастно, без малейшей жалости к себе, но всё ее внимание обратилось на пустое место, где должен был быть мизинец. И правда, его не было. Боже мой, его нет. Это правда. Его ампутировали полностью, до косточки ладони. Пошевелила остальными пальцами, они согнулись в суставах, мизинец тоже. Потом распрямился вместе с ними, снова согнулся, отошел в сторону, а вдруг заболит? Вполне возможно. Нет, невозможно, его нет, это иллюзия. Его нет, но он есть. В кювете, где ж еще?.. и ее охватило беспричинное веселье, вот сейчас скажу Ханне, скажу Ханне, просто ей покажу, она разволновалась, улыбнулась кому-то, наверное, Ханне, я скажу Ханне, это ведь она говорила — раз повязка тебе мешает, сними ее, я и сняла… если бы я сняла ее раньше, не упустила бы мяч…
Слова для правой руки, увидала, что левой она всё еще сжимает марлю, выпустила ее, проследив взглядом, как ветер уносит ее, словно крыло ангела, куда-то назад, за спину. Уже действительно можно было уходить… Толкнула ногой камень, прижимавший карту, он последовал за мячом, вниз по скалам, взяла карту правой рукой… и почувствовала свое полнейшее бессилие, невозможность удержать даже страницы своей melencolia и ладонью прижала карту к груди. Я могу ее выбросить, и она последует за мячом. Сестра Евдокия сказала — сожги, брось ее в море, оно растворит всё… не смогла, у меня от доктора всего лишь один лист, и я его сохраню, потому что…
Но не закончила мысль, не пояснила ее, потому что услышала какой-то шум со стороны пляжа, ветер намотал ей его на голову, обвил вокруг тела, она увидела хаотично бегущие фигуры вдали, и совсем ясно донесся жуткий, пронзительный крик. Он поднимался снизу, ударяясь о скалы, и разносился над морем, блуждая в пейзаже и настигая ее волнами. Анастасия опасно наклонилась над скалой, вглядываясь туда, откуда шел крик, и увидела, как все бегут к фьорду, где отдыхает лодка, которую держит на якоре ее же собственная тень, о Боже, сказала она, вслушалась, и крик постепенно расчленился, членоразделился на буквы и слова, и ветер донес их…
— Клав — ди — я-а-а…
Клавдия.
Кто она, эта Клавдия? Лиловые косы. Нет. Лиловая помада и косы. Да, так. Сестра Лара, вернувшись, сказала, что Клавдии в номере нет, но вещи на месте, без вещей человек не уйдет, она так сказала. А потом все забыли о Клавдии. Ее карта осталась отдыхать на стойке бара, сестра Евдокия не взяла ее, забыла… Сестра Евдокия ничего не забывает.