как похожи все силуэты, в их очертаниях любой цвет становится серым, и вдруг она забыла об отъезжающих. Подняла руку, чтобы протереть стекло… а где моя повязка? она почувствовала себя голой, неужели такое возможно — забыть самое главное… ведь… да… прошедший день сконцентрировался в образе отсутствующего пальца, им нельзя писать, но остальные-то двигаются, сгибаются, разжимаются, и Анастасия указательным пальцем очертила круг на помутневшем от дыхания стекле, значит, она это сделала, что сделала? Она протерла круг изнутри и заглянула в него — через этот кружочек увидела, как последняя группа растаяла за углом, но так никого и не смогла узнать, всё окончательно стихло. Бесстрастно она наблюдала за каплями, текущими по стеклу, потом вдали послышался рев автобуса и свист его шин, ей показалось даже, что она слышит, как выскакивают из-под его колес камешки, падая обратно на щебенчатую дорогу… или это из воспоминаний… Мы осиротели, сказала она вслух, но никакое это не сиротство, единственно «О», нарисованное на стекле, вызывало этот округленный звук. О, О-сир-О-тели, никакое это не сиротство, сироты — те, кто уехал. Снова подышала на стекло и попыталась написать там что-нибудь на влажном пятне от своего дыхания, но поместилось лишь одно слово, дыхнула снова, но, пока писала второе, первое растаяло на стекле. И тогда, решившись, она подошла к письменному столу, достала с полки большую тетрадь с пустыми белыми листами и открыла ее. Ее взгляд пробежал по отдельным словам, написанным на первой странице в тот день, когда она только приехала, смогла разобрать лишь некоторые из них… попытка писать левой рукой… это как начать ходить… какая бережливость… слова вытесняют реальность, на второй были имена… Ханна, Ханна-Анна… снять повязку… ну вот, я сняла. И что? С третьей страницы, последней из исписанных, На нее смотрело множество «О»,
О-О-О-О, после каждого из них — провал, изумление, боль, погружение, радость, горе, страдание, распятие, любовь, душа, отсутствие…
Отсутствие, о Отсутствие?..
Господи, до чего же я была глупая…
Левой рукой она взяла карандаш и осторожно приладила его между трех пальцев правой руки, он показался ей чем-то совершенно чужим, незнакомым, вчера я совершила большую глупость, что-то совсем непозволительное, подумала она, но грифель уже уткнулся в белую страницу, его кончик отпечатался в виде черной точки, а Анастасия ощутила напряжение, словно в этот миг решалось всё и нужно было преодолеть чье-то яростное сопротивление, хотя бы это сказать… и одним духом, одним движением руки написала несколько слов…
просто ты остаешься ждать — без ничего, без алиби,
написала и остановилась, это вытекло само из ее пальцев, без малейшего усилия — как секрет, этот секрет соткался в тонкую нить, а нить перешла в кривые линии, овалы, крюки,
… в тумане и дыму всё само приходит в порядок,
возник в ее голове какой-то стих, но она не вспомнила, откуда он,
а нить проползла вверх по халату, шмыгнула в ложбинку груди, разделилась на две, и каждая пошла своим путем, одна — к голове, где смешалась с волосами и обмоталась вокруг ушей, другая поползла по животу и вытекла между бедер… Анастасия невольно вздрогнула от этого такого приятного зуда, отозвавшегося во всех точках ее тела,
ну вот, ведь было сказано… слова — секрет, с его помощью я могу сплести траву, прорастающую сквозь каменную плиту и через глазные яблоки небесных сфер, нимфу, надувающую щеки и трубящую в витой рог, лиру, натянувшую струны… это останется нашей тайной, доктор, как две чашки чая тихим утром, тимьян и липа, ломтики лимона и еще что-то от нервов. А что происходит с моими нервами?
— Арахна, — прошептал чей-то голос ей в ухо, теплый и нежный, почти соблазнительный, так что Анастасия не испугалась, напряжение утекло из тонких фибр ее нервов, и ему на смену пришла ясная пустота, она даже улыбнулась и начала махать руками, словно желая освободиться от невидимой сети, которая сдерживала ее, воздух пришел в движение, крыло ангела над окном слегка шевельнулось…
— Нет, доктор, уже нет. Без алиби.
Она услышала себя или лишь подумала об этом, просто в это непроклюнувшееся утро ее мысли были рельефны и звучны, как будто кто-то произносил их вслух. Она закрыла тетрадь, захлопнув, скрыв внутри все слова, потом спрятала и тетрадь среди книг на полке и внезапно осознала — как тихо… тишина такая плотная, что ее можно было бы спутать с одиночеством…
…а сейчас, что мне делать сейчас в такую рань…
прислушалась, повернувшись к стенке Ханны, ничего — тишина. Почувствовала, как холод ползет по полу, ноги замерзли, дождь барабанит по стеклу, и так безнадежно мрачно снаружи, и так спокойно тихо внутри… значит, мне нужно лечь, согреться и поспать еще, и, лишь успев подумать об этом, зевнула. Шмыгнула обратно в постель и снова свернулась калачиком. Не было сил думать — ни о том, что было, ни о том, что будет, ни о словах, спрятанных между обложками тетради, прикрыла глаза… ее клонило ко сну. Под веками снова остались лишь искрящиеся пятнышки…
… как дистиллируют свет?.. а как дистиллируют светлячков?.. подумала Анастасия, но ее уже обнимала мягкая пелена, и этот вопрос растаял в тишине ее сна.
… ночь наконец-то отлепилась от себя и подвинулась. Анастасия заснула сразу, как никогда прежде, где-то далеко, среди злачных полей, влажно-зеленых и душистых, под небом с вышитыми на его плащанице звездами, которые рассказывали свои истории и выгуливали своих больших и малых медведиц, больших и малых гончих псов, овнов, быков, львов, змей и драконов, коней, кентавров и единорогов, скорпионов и всяких прочих гадов по своим небесным лугам; рыбы, леды и лебеди, киты и дельфины плавали по млечным путям; герои, оседлавшие пегасов, преследовали дев и никогда не могли их догнать в прозрачных туманах, потому что к звездам нельзя прикасаться, если коснешься, последует взрыв, катастрофа, о, если бы она знала имена всех созвездий и звезд, если бы могла их назвать, то могла бы побывать везде, наверное, полетела бы за своим взглядом, заскользив по треугольникам, кривым и прямым углам небесной карты, но есть ли у неба углы или они — выдумка несовершенных глаз человека, поэтому-то знание не так уж и нужно, и Анастасия летит совсем без имен и слов, растворив их до простых букв, до альфы и омеги, и в своем сне уже давно не знает, где она — на зеленой лужайке в окружении светлячков или на пульсирующем бриллианте Цефея, и почему она выбрала именно Цефея за точку своего полета, чтобы от нее присвоить себе всё небо (это выбор — не вполне «ее», раз уж сон выбрал ее), Цефей — просто имя, случайно встретившееся на звездной карте, пробудившей в уже забытый час мечту о слиянии с Альфой, а мечта вдруг оказалась не только осуществимой, но и осуществленной, идеальное место без горизонта, с которого ее взгляд расположит все образы на небе, чтобы они проникли до дна, где Персеиды сыпят свои золотые желания… Но кто, в сущности, управляет звездами? Кто заставляет их вращаться вокруг лун и солнц? Кто завязывает и развязывает их канаты? Кто отмеряет их время? Кто дает свет Полярной звезде, которая холодно улыбается где-то над Полярным кругом (но ведь улыбается?), вовлеченная в игру ночных теней, проклюнувшихся в рыхлой почве этого звездного неба и на этой злачной земле, где Анастасия заснула, улыбаясь во сне? Или никакая это не Полярная звезда, а Южный крест, потому что где там юг, а где север, если Земли нет? Глаз летит, а кто-то шепчет на ухо, о, милая Анастасия, сколько людей спрашивали об этом, как и ты, после первого, кто спросил, и сколько людей до тебя видели сны и будут их видеть, и сколько людей бродили там, где бродишь ты, и это так утешительно, так утешительно…
о, как это утешительно…
проговорила во сне Анастасия и полетела по звездной траектории, раскрывшейся, как дорожка в Волосах Вероники, повертелась вокруг Беты Андромеды, о, Андромеда, прикованная к морскому берегу, прозвучал откуда-то голос. Но этот голос — он точно отличается от я-меня-и-ее и всё же в я-меня-и-ее — вбросил поток слов, потому что и в звездных скитаниях человек не может освободиться от них, слова — везде и вовлекают в свои метеоритные потоки даже безымянные безвестные звезды, рассыпаясь неожиданно, но в полном порядке
о щит моего сердца
серна в зарослях дней
пристанище облаков
тайник для кружевных помыслов, о Плеяды
увидавшие свою красоту в ледяных озерах
близнецы в глубоких объятьях
весы, взвесившие каждый волосок на почве моей головы
безбрежные воды, приславшие мне корабль
о Павлин, Хамелеон и Муха, закрывшие Райскую птицу
Лира, озвучивающая путь светлячкам, светящимся на ночных дорожках
о, о, о,
откуда-то, может быть, из источника появившегося голоса, она увидела Землю и узнала ее, и это знание восторгом отозвалось в ее теле, как любовь, как возбуждение, как желание оросить землю влагой, слиться с ее голубизной, ведь Земля действительно голубая, с морским естеством и морскими глубинами, из которых тянутся вверх водоросли, коралловые рифы, зеленые травы, там купается и человеческое тело, а морские чудовища откладывают яйца на ее скалистых берегах… и в этом возникшем желании, в этой неожиданной любви Анастасия полетела снова, с улыбкой, не сходящей с ее губ, и приземлилась в сумраке тенистых деревьев в мягкий мох, в свое теплое одеяло… да, наверное, это был конец ее сна, и в этом конце она вдруг поняла, что осталась.
Осталась.
Зеленое навсегда затаилось в покрывале Земли, а Полярная звезда, которая с этого человеческого угла вообще не видна и совсем спокойно может сойти и за Южный крест, всегда висит себе там, и каждый может ее увидеть… Но остаться — не значит вернуться, ведь возвращаешься всегда куда-то в себя, остаться — это отделение и принятие, взятие и освобождение, сон Анастасии был свободным и перелетным, как у птиц, она пролетела некое расстояние и попала туда, где и осталась: она увидела притихшее белое здание с высокими эркерными окнами, отразившими солнечные лучи, два симметричных входа (или выхода?), зеркально разделенных дорожкой света между их стеклами, симметричные арки с колоннами перед ними, гонг, связанный с неизвестным механизмом, приводимым в движение в определенный час, увидела камень на краю скалы и себя на этом камне, завернувшуюся в мягкую песочного цвета одежду, увидела возвращенный морем мячик Виолы у одного своего колена и четвероногое, примостившееся у ее второго колена, уже совсем спокойное, и снова засомневалась, овца это или собака, а в руках у себя — свою карту, раскрытую на странице со словом