melencolia II…
— Ну да, конечно, почему бы и нет, ведь доктор не ошибается.
И тогда тень собаки, похожей на овцу, отделилась от собаки, схватила этот лист и утащила его, а перед ее глазами раскрылась вся необъятная картина, вплоть до горизонта, лист превратился в отлетающее облако, появилось солнце, и на небо взошла бесконечная радуга…
И, развернувшись, тут же сжалась в маленький грецкий орешек, повторив все извилины мягкого вещества, закрытого в ее черепной коробке, проникла в нейрон, чтобы прорасти в рыхлой плазме ее неосознанных мечтаний и сделать их навсегда перелетными и подвластными лишь спокойному плеску моря, наконец-то приходящего в себя вблизи скалистого берега…
Анастасия открыла глаза и вздохнула. На меже между сном и бликами светотени наступившего дня, пробегающими по белым стенам комнаты, блеснула мысль… и осталась…
вот оно, необозримое время, мне снились светлячки…
вот оно, большое время, подумала Анастасия, и весь ее сон сконцентрировался в этом единственном обрывке мысли и проблесках света, хотя она уже не помнила ни Персея, ни Кассиопеи, ни Андромеды, ни Девы, преследуемой по небу Пегасом, ни Волос Вероники, ни звезд Цефея, оно наверное просто слилось с ее полюсом и беспрепятственно пульсировало в ее венах за пределами какой-либо возможности узнавания.
вот оно, большое время… нужно вернуть Виоле ее мяч…
и вместе с мерцающим утром, которое уже отмывало горизонт, а вместе с ним — и поверхность морской плоти, а заодно — и окно перед ее глазами, она начала возвращаться во время, наполненное часами, минутами, секундами…
— вы ведь знаете?
— да, знаю.
… и вернулась. День полностью проснулся, чистейший свет, а под окном в саду поют птицы.
Анастасия встала с постели и закуталась в халат, потом осмотрелась вокруг, удивляясь, что вот вроде бы всё то же самое, но нет… Взглянула на картину, каллы одиноко покачивались в вазе на одиноком столе — может быть, на берегу моря, хотя это вовсе не обязательно, кончик кисти тянется куда-то к гипотетическому горизонту, в который его очевидно окунали в процессе работы над картиной, нет, это не кисть, кисти там нет, вспомнила она, но всё же, может быть… и улыбнулась своим терзаниям… может быть… может быть… Потом шаги отвели ее в холл, по инерции она остановилась перед кофеваркой, но варить кофе передумала и встала перед застекленной дверью на террасу, подняв белую занавеску. На улице никого не было, да и откуда там кому-то быть в этот воскресный день, всё еще ранний и словно раненный отсутствием, ведь неизвестно, кто остался, кто же остался? и всё же кто-то там был — у всё так же распахнутой настежь калитки в сад, у входа, или у выхода, сидела овца, похожая на собаку, или собака, похожая на овцу, застыв перед невидимой чертой порога и не решаясь ее перейти. Анастасия разволновалась. Открыла дверь, вышла на террасу и крикнула:
— Эй, собака!
Ее голос взлетел вверх и распростерся вдаль, собака, похожая на овцу, помахала хвостом и, немного подумав, направилась прямо к входу в здание и села под аркой у лестницы. Анастасия перегнулась через перила и помахала ей рукой, собака, очевидно, поняла смысл этого жеста, потому что снова помахала хвостом в ответ. Ну вот, у меня уже есть собака, я буду гулять с ней, потом буду сидеть на камне, она — у меня в ногах, и вместе мы будем смотреть на радугу… мы свободны. Свобода каким-то образом увязывалась в ее сознании с собакой, а не с картой, которая валялась на письменном столе, скрывая между своими листами ее melencolia, потом она подумала про еду, надо бы ее покормить, но не знала, ни как, ни откуда взять еду, а потом ей стало холодно. Она вошла внутрь, закрыв дверь, с улицы тянуло холодом, хоть дождь и прошел, а ветер словно собрался сдуть отсюда все облака, но перед этим дунул на занавеску, и она колыхалась теперь всеми своими складками.
И что дальше?
Дальнейшее было весьма неясным, но зато совсем спокойно расстилалось впереди, и этой ясности было вполне достаточно.
Надо подождать.
Она понятия не имела, чего именно надо подождать, может быть, чьих-то шагов, стука двери, на худой конец — шума в комнате Ханны, уж она-то наверняка осталась и даже отказалась от свободы,
но ждать не пришлось. Замерший воздух вдруг огласился звуками гонга, кто-то будил спящих, она взглянула на часы, восемь, нас зовут на завтрак, подумала как о чем-то совершенно очевидном, хотя никогда гонг не созывал никого на завтрак, чтобы не смущать желающих поспать, правила изменились, и этот звук наполнил ее радостью, тем более что весь вчерашний день гонг молчал.
Сейчас мне надо одеться, скоро всё будет ясно, совсем ясно,
Анастасия сняла халат, пижаму,
… и как только спущусь, покормлю собаку,
эта мысль ее полностью успокоила.
УТРЕННИЙ ЗАВТРАК
… дух тимьяна, нет, липы,
запах ударил в ноздри уже в холле
и чего-то еще?
она вдохнула
и ломтики лимона.
Она открыла дверь в столовую
О, а стол всего один!
Только один стол, вот он. Длинный, наверное, его составили из трех столов, под общей скатертью, стоит точно в центре зала, под люстрой, на середине — ваза с той самой бегонией, спасенной из корневища. Все остальные столы куда-то вынесли и убрали, всё пространство пустое, его заполняют лишь запахи… За стол еще никто не садится. Все стоят и ждут, только стулья вокруг стола обозначают чьи-то совсем точные места, и перед каждым — чашка. Она не стала их пересчитывать, их должно быть столько, сколько и нас, взгляд чуть отстраненно окинул всю сцену, только подумала, а где она в я-меня-и-ее, где ее место… В свете, льющемся через витраж веранды, фигуры очерчены в стиле контражур, они стоят перед стеклом, как вырезанные, и смотрят туда, где металлическое облако низко повисло над металлическим морем, а над ним из синевы вырывается солнечный луч, разрезая его и впиваясь прямо в его гладь, точно этой картины она не видела — облако, спущенное сверху как покрывало, как плащаница, а над ней небо и луч, словно нарисованный кистью Мурильо…
я тоже внутри этой картины. Мне надо найти свое место в ритме тел.
Анастасия шагнула вперед, закрыв за собой дверь, и ее взгляд расчертил горизонтали и вертикали пространства внутри и снаружи, до самого горизонта, через линию облака, струю света, резко опустившуюся с неба, пейзаж со скалами, камень, блеснувшее стекло веранды, а перед ней в центре — темный силуэт Ханны, в шаге от нее и чуть в стороне — Ада, в одном краю витража, за последней складкой портьеры — силуэт Мэтью, с бородкой, выставленной вперед, и высоко поднятыми глазами, рядом с ним — мисс Вера, она держится за сердце, за ней — Линда, одна, на другом краю витража, у портьеры — Михаэль, на двух ногах, интересно, а куда он дел свою третью ногу, с золотым набалдашником, и неподвижно стоящий Бони, вглядывающийся своими собственными глазами, а не через окуляр аппарата, в воздушный крест света — между лучом и облаком за стеклом.
а они отказались от своего алиби или нет?.. подумала она…
подумала я
и шагнула вперед еще чуть-чуть, присоединяясь к сцене, к картине, к виду, к вырезанным светом фигурам… несколько шагов, и я встала с одной стороны Ханны, Ада — за ее левым плечом, я — за правым, этот треугольный ритм показался мне весьма подходящим, рельефным, а его пульс слился с одной фигурой… и кто нарисовал эту картину?
и нарисовал ли вообще…
это «ли» возникло в ее сознании, но она не поддалась соблазну задавать вопросы, да и о чем спрашивать, когда время подпирает, ведь кто-то непременно подаст завтрак. Сейчас все ждут вместе, без нетерпения, несмотря на всё усиливающееся чувство голода, нет причин для нетерпения, тем более что завтрак вроде бы уже давно здесь — в запахе липы, тимьяна, ломтиков лимона и чего-то еще, чего? Аромат растворяется в воздухе, тайком образуя капельки, тайные капельки, которые вдыхаются из воздуха.
Анастасия вздохнула и совсем притихла, ей только хотелось спросить… я — последняя? пришла позже всех? а они — это все те, кто остался? но кто это может знать? стала ждать и она. Мигом позже ответ был получен, дверь открылась, и Анастасия повернула голову, значит, я не последняя, все тоже обернулись, чтобы увидеть, как входит Доминик, Доминик? Ей это показалось странным, почему Доминик? словно по каким-то причинам Доминик непременно должна была уехать, спуститься по лестницам, последовать за своей приятельницей, завернуть за угол, а значит, Анастасия подозревала, неосознанно предполагала… ну неужели кто-нибудь мог предполагать… и наклонилась к Ханне,
— одного солнечного луча достаточно, чтобы человек остался?
— явно да, раз она оперлась на него… прошептала Ханна, шепот слился с воздухом, воздух разнес его дальше, и, услышав его, Ада улыбнулась,
Ада мне улыбнулась. Уголки ее губ поднялись вверх в совсем видимую дугу и не опустились обратно, невероятно, уголки губ… про Аду никто бы не спросил, почему она осталась, она не уедет, пока не нарисует руку ангела, достаточно на нее взглянуть, чтобы это понять, но она наклонилась к моему уху и прямо в ушную раковину, потому что вокруг так тихо, что слышно, как образовавшиеся капельки носятся в воздухе, прошептала
— а ты?
— я не знаю, — ответила я, — не понимаю, но в этом непонимании нахожу удовольствие.
И это правда. Я узрела ее в своих словах, она возникла точно так же, как возникали в воздухе тайные капельки, и ничего, что я снова ничего не поняла. Ада кивнула, словно именно это и ждала от меня услышать, а я почувствовала, что должна и ее спросить, чтобы и она увидела собственные слова, возникшие среди капелек в воздухе, разве можно исключать колебание, и в свою очередь я приблизила свои губы к ее уху