— а ты?
— я бы не хотела вернуться туда, где любовь лечат антибиотиками,
— а я думала — из-за ангела,
— это одно и то же,
— а значит ли это, что все мы здесь влюбленные?
Ада не ответила ей, в этот момент открылась дверь из кухни, и все повернулись туда, вошла сестра Евдокия с серебряным подносом в руках, на подносе — чайник… как хорошо, что сестра Евдокия в своем обычном костюме, с волосами, собранными в обычный пучок, что в ее ухе поблескивает обычная сережка и ее блеск перекликается с серебряным ответом подноса, как же это хорошо…
От аромата, поднимающегося вверх из носика чайника, воздух стал таким густым, словно тайно образовавшиеся капельки начали сливаться друг с другом, и в сознании Анастасии проснулось воспоминание о пузырьках, которые лопались в некоем зеленом сне, уже давно исчезнувшем за рамками зеленой картины.
запутать человека легче легкого
подумала Анастасия, но эта мысль осталась незавершенной, потому что сестра Евдокия сказала
— прошу садиться.
Ее голос никак не нарушил тишину, а из дверей кухни появилась сестра Лара с еще одним подносом. А на нем — что-то теплое и дымящееся, завернутое в полотенце, но возникший было вопрос а это что такое исчез раньше, чем был задан, аромат тимьяна и липы поддержал запах только что испеченного хлеба, горячей буханки… ароматы слились…
а вот и еще кое-что
— садитесь, прошу вас, — подтвердила приглашение сестра Лара, и обе они поставили поднос с чайником и поднос с завернутым в полотенце хлебом на середину стола, по обе стороны от вазы.
Шаги всех присутствующих сошлись в общем потоке, вперед-и-вперед…
— а где мое место? — спросил Мэтью, и его глаза, широко открытые, без смущения обошли все пространство, обращаясь ко всем, у Мэтью серые глаза,
— это неважно, мы ведь все сидим за одним столом, — и каждый сел там, куда привели его шаги, а обе сестры — на торцах стола, без сомнения, так им полагалось. Одно свободное место осталось напротив, с края, по левую руку от сестры Евдокии, другое — слева от меня, на этот стул никто не сел, и я коснулась руки Ханны, лежавшей на скатерти, спросив глазами, но она лишь пожала плечами, сестра Лара, наклонившись, взяла в руки чайник и стала разливать чай по чашкам, не обошла и чашку рядом со мной и ту, что напротив, и действительно, дверь открылась еще раз точно в тот момент, когда сестра Лара наливала чай в последнюю чашку. Вошла Виола, разумеется, и она. Она удивленно остановилась на пороге, любой бы удивился, увидав в столовой всего один стол, даже смутилась, совсем еще ребенок, не уверена в себе, но вместо того чтобы вернуться, начала, бедная, говорить,
— я не могу вставать рано, — сказала она, — поэтому и осталась, если бы отъезд был назначен на другое время, я… может быть…
бедняжка, дети не нуждаются в оправдании, а она оправдывается, не знает, что здесь уже никто не спрашивает — а ты почему здесь? почему остался? И сейчас она сядет на стул рядом со мной, вот для кого это место. Виола сядет, а я ей скажу, извини, Виола, за мячик…
Виола села рядом с ней,
— Виола, вчера я упустила твой мячик, я была расстроена из-за повязки, и ветер…
я призналась сразу, такие вещи нельзя откладывать, и в доказательство показала ей свою руку, а она, увидав, какая он маленькая и сморщенная, без пальца, наверное, пожалела меня, потому что наклонилась, слегка коснувшись меня,
— не волнуйтесь, — сказала она, — ни в коем случае не беспокойтесь, морю некуда его унести, оно вернет его обратно, ведь весь залив на виду, а волны всегда бегут к берегу, вот ведь и лодку оно вернуло…
а я совсем забыла об этом,
— спасибо, что не сердишься, — сказала Анастасия,
— не сержусь, все выбрасывается обратно на берег. Мне только неловко… — она прижалась ко мне, словно ища защиты, — неловко, что я осталась просто так…
— здесь ни у кого нет алиби, Виола,
прошептала я, но она, наверное, не поняла, хотя и успокоилась, маленькая еще, ее легко успокоить. Когда-нибудь позже, время здесь необозримое, я расскажу ей, какая была глупая, утверждая, что я здесь из-за святой Терезы, но это оказалось лишь оправданием, и о Терезе ей расскажу, хотя о ней я вспоминаю, лишь когда смотрю на решетку сада или вижу кого-нибудь босым… или когда сама хожу босиком… а потом я скажу ей то, что сказала мне Ханна — ты это себе вообразила, не беспокойся об этом, — и она поймет, как поняла это я. Здесь время большое, его хватит, чтобы всё понять. А потом я расскажу ей, как я думала, что я здесь из-за Ханны, потому что у нее никого нет, но это не так… Ханна может без меня, но есть кое-что, без чего не могу я… потом расскажу ей о большом времени, человек может решить, что он здесь из-за него, но оно — само по себе и не может быть ни поводом, ни следствием, оно существует лишь для того, чтобы я рассказала это Виоле…
я думала… воображала себе…
а смешнее всего была повязка…
… но мысли, которые возникали у Анастасии и кружились в воздухе среди тайных капель, снова не пришли к своему концу, время для них еще не наступило, как и для голоса, который прозвучал в столовой и прервал их, очевидно, смущенный тишиной, но намеревающийся приземлить ее в естестве слов,
— сестра Евдокия, сестра Лара, а потом, что потом? Мы же должны решить, как…
сквозь пелену мыслей это проникло ей в уши, что как? Но сестра Евдокия остановила и голос, и вопрос,
— давайте подождем, всё отложим на потом, я, разумеется, всё вам скажу, но не сейчас,
и сняла полотенце с хлеба. И вот уже все смотрят на ее руки, как легко она ломает его, нажимает сверху одним пальцем, и он погружается внутрь, а снизу подпирает его мизинцем, легкое движение — и кусок отделяется, и ни одной крошки… вряд ли она могла бы так разламывать хлеб, без мизинца, и тайком пошевелила им, но кто знает, может, он и на месте…
… и забыла о нем. Тишина проглотила его из-за отсутствия времени, но слова «нет времени» сродни словам «всему свое время», когда-нибудь она объяснит Виоле всё, чего и сама не понимает, но сейчас всё сосредоточено в руках сестры Евдокии, где-то там, между ее пальцами течет время, потому что они — мягкие, как мякоть хлеба, разламывают его поровну, и каждый ждет свой кусок, сливаясь с ним, глаза превращаются в руки… Ада могла бы нарисовать их, все эти руки, ее руку, Ада может нарисовать и мою руку, ничего, что она не ангельская, зато раненая, она тоже смотрит со своего места, с другой стороны от Ханны и, наверное, уже их рисует, вон как подрагивает ее рука, прикасаясь к руке Ханны…
но вот отломили и последний кусок… а точно ли их посчитала сестра Евдокия?
вдруг она вспомнила о собаке,
как я могла забыть про собаку?.. один кусок, два куска, три… и когда она наклонилась над моим плечом и протянула мне мой хлеб, я спросила
— сестра Евдокия, там на улице сидит собака, она странная, больше похожа на овцу… но думаю, она здесь из-за меня, можно я ее потом покормлю? Найдется что-нибудь для нее?
— найдется, — ответила сестра Евдокия.
Свой кусок я взяла правой рукой,
всё дело — в непонимании,
подумала она. Но сестра Евдокия осталась стоять рядом, даже наклонилась еще ниже, словно для нее было очень важно, чтобы никто посторонний ее не услышал,
— я рада за вашу руку, Анастасия, потом подойдите ко мне в лабораторию, я ее смажу, у меня есть специальная мазь,
— значит, я не сделала ничего плохого?
— нет, разумеется, раз доктор разрешил…
и отошла, чтобы отдать хлеб Ханне, Аде, Мэтью…
сестра Евдокия сделала полный круг и вернулась на место, а все молча начали есть. Оголодавшие чувства приняли тепло хлеба, смешав его с ароматом липы, тимьяна… глоток… терпкий вкус лимона,
ничего не может быть лучше,
но так подумали все, не только Анастасия, и не только Ханна, и не только Ада, и не только мисс Вера, и не только Михаэль, и не только…
ничего другого и не нужно.
И в момент, когда все они положили в рот свой последний кусок, ручка двери опустилась и дверь стала открываться, кто-то явно толкал ее локтем, значит, и на последнее свободное место есть человек, но остался ли еще и кусок хлеба?
А когда дверь открылась полностью, в столовую вошел господин Дени, маленький, с огромной миской в руках, с которой свисали гроздья винограда. Солнечный, золотистый… и вместе с виноградом возник еще один аромат, он прибавился к тайным каплям, плавающим в воздухе, а господин Дени подошел к столу… лицо, похожее на череп, светящаяся улыбка… и все, еще не прожевав, наперебой заговорили,
— как это чудесно, господин Дени,
— виноград,
— этот завтрак превратился в настоящий пир, просим вас, господин Дени, садитесь,
— присоединяйтесь к нам,
господин Дени поставил миску на стол, поклонился, дернув одной рукой пуговицу своего вечного костюма,
— благодарю вас, дамы и господа, благодарю, но я не сяду, кто-то ведь должен встречать у входа, не отнимайте у меня эту честь…
Тяжело опираясь на стол, со своего места поднялся Михаэль, лишенный дополнительной опоры и предоставленный самому себе, без своего золотого набалдашника, учтиво поклонившись, он повернулся к Дени
— но, господин Дени, мы так рады, что вы здесь, все-таки… ведь здесь есть место, оставленное для именно вас…
— для меня?
— да, разумеется, оно пустует,
— нет, это не для меня, мое место у входа… а это место для Клавдии,
сестра Лара вмешалась, постучав своей ложечкой по столу,
— господин Дени встал сегодня ни свет ни заря, дамы и господа, нашел транспорт, чтобы добраться до села, специально за виноградом… а сейчас вернулся пешком с виноградом. Поблагодарите его,
сказала она, и благодарность растеклась в воздухе, смешавшись с цветами липы, расцветающими и отцветшими в раннюю осень, слилась с тимьяном, обильно напоенным росой в поле и озаренным светлячками в ночном мраке, соединилась с запахом свежевыпеченного хлеба, замешанного в сумраке утра, и вылилась в капли, летающие по воздуху…