рних похождений двух покойников? И если оба ничего не знали обо мне, как им удалось меня найти? И, наконец, следовало ли считать их плодом бессознательного, галлюцинацией человека, чье воображение не породило до этого никого более значительного, чем они?
Обдумывая происшедшее, я пришел к выводу, что связь между двумя посетителями существовала в моем сознании: встреча с Марселем давала надежду прославиться не меньше, чем он, открывала дорогу на сцену; разделив тридцать лет спустя участь голодающего Асторре, я поблагодарил Всевышнего за то, что уберег меня от опасности, которой этот певец подвергал свою жизнь, хотя на мою долю пришлись куда более унизительные удары. Если представить жизненный путь как параболу, для меня эти два человека были двумя ее точками — начальной и конечной. А ведь для них по-прежнему не существовало того, для кого они-то как раз действительно существовали. Не всегда удается быть принятыми в расчет теми, от кого этого ждешь.
Наутро я первым делом позвонил соседу сверху, чтобы извиниться. Он буркнул в трубку, что не слышал ночью никакого шума. Позже женщина, которая ходит ко мне убирать, подтвердила в ответ на мои осторожные вопросы, что нашла перо на полу за роялем.
— Не то куриное, не то голубиное. Только не страусовое, — уточнила она. — Небось, ветром в окно занесло.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВРАГИ СИНЬОРА ФУКСА
Долгое время меня очень занимали враги синьора Фукса. Я не знал этих людей, но он часто рассказывал мне о них: высокопоставленные, могущественные враги и враги безвестные, более чем скромного достатка и положения, как могли они, эти мужчины и женщины, ненавидеть его — живой пример респектабельности, титана эрудиции, олицетворение бескорыстного снобизма?
Высокий, худой, бедно одетый, с длинными желтыми усами над прожорливым ртом, синьор Фукс, человек неопределенного возраста и происхождения, владеющий многими языками, пользуется большой известностью в светских и интеллигентных кругах Италии, и не только Италии. В карманах у него пусто, как у всех истинных поэтов (а он, конечно, поэт, хотя не пишет стихов), и его основная профессия — Гость. Он ищет богатые и по возможности благородные семейства, способные предоставить в его распоряжение комнату и двухразовое питание в замке на Луаре, в башне где-нибудь в Вогезах, на вилле в Сан-Себастьяне или, на худой конец, во флорентийской, венецианской, миланской квартирке. Он ищет и находит, вернее сказать — находил, ибо после двух великих войн богатые уступили свои замки государству, и меценатство становится все большей редкостью. И вот получается, что Фукс, с его исключительно тонкой натурой, вынужден иногда жить в третьеразрядных гостиницах и сам готовить себе еду на спиртовке. Его трапеза всегда представляет собой quatuor — квартет (обычно Фукс изъясняется по-французски): например, отбивная котлета, две вареные свеклы, кусочек сыра и груша — еда, которая вам и мне показалась бы обыденной, для него — музыка, достойная Моцарта. Не проходит дня без того, чтобы он не открыл друзьям составные части очередного квартета. Ибо у Фукса, помимо врагов, есть также много друзей, кои, не имея возможности пригласить его на виллу, приглашают в город и угощают обедами, лучшими, чем его собственные, хотя и не отвечающими принципу четырех блюд. Он искусно умеет внушить людям, что пригласивший оказывает большую, великую честь себе самому. В эту ловушку попадаются все, попался в нее и я. Несколько месяцев я был другом Фукса и не раз приглашал его домой или в ресторан, прельщенный фуксовым остроумием и талантом собеседника. Но в один прекрасный день наша дружба кончилась почти трагическим образом, и я постиг тайну, что так занимала меня.
Это случилось во Флоренции холодной зимой, вскоре после освобождения. Невозможно было достать уголь, или же (точно не помню) мои хозяева не могли позволить себе такие расходы. Я обогревался с помощью электрического камина с четырьмя спиралями («элементами»), которые включались попарно.
Мы сидели с Фуксом за обедом, когда он недовольно заметил, что в комнате слишком жарко. Я встал и выключил пару элементов, казавшуюся ему излишней. Вскоре после этого Фукс отвел усы от жареного барашка (чудо черного рынка), в которого уже вонзил было зубы, и пожаловался, что замерзает. Я вскочил на ноги, рассыпаясь в извинениях, и прибавил к двум горевшим элементам остальные два. Не прошло минуты, как Фукс выразил мнение, что не два и не четыре, а именно три элемента могли бы создать наиболее благоприятный для беседы климат.
— К сожалению, — ответил я, — сие не в моих силах: камин работает только в двух режимах, а другого у меня нет.
Мы продолжали говорить, время от времени я поднимался, чтобы повернуть регулятор, однако было очевидно, что синьор Фукс сердится и не доверяет мне как кочегару. В конце концов, он сам встал, наклонился над камином, долго колдовал, вращал регулятор туда-сюда, пока, наконец, не раздался сильный треск, после чего камин погас совсем.
— Похоже, я сломал вам камин, — произнес он, поднимая усы над еще горячими спиралями.
— Будем надеяться, что нет, — ответил я, — но, так или иначе, это неважно. Мы закончим нашу беседу где-нибудь в теплом кафе.
Мне показалось, Фукс не на шутку разозлился.
— Одно из двух, — заявил он. — Или я сломал его, или он не сломан, и тогда вам следовало бы удостовериться в этом и включить его снова. Не получается? (Я попробовал раз-другой повернуть регулятор, но тщетно.) Вот видите: значит, камин испорчен, и сломал его я.
— Не расстраивайтесь, видно, перегорел предохранитель, — объяснил я. — У меня тоже такое бывало.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил синьор Фукс. — У вас тоже? Иными словами, вы утверждаете, что на этот раз камин сломал я.
— Я ничего не утверждаю, синьор Фукс, — возразил я. — Камин больше не работает, предположим, виноват в этом я, да так оно, в сущности, и есть, коль скоро я не обзавелся другим камином, более надежным. Дело поправимое, завтра же его починят.
— Вы усугубляете положение, беря вину на себя, но в действительности утверждая, что виноват я. Согласитесь, что слово «вина» тут неуместно.
— Согласен и прошу простить меня, я говорил о себе, а не о вас.
— Пока вопрос остается невыясненным, это слово задевает и меня. Я пришел гостем, а ухожу виноватым. Надеюсь, вы не станете отрицать, что падение нравов поистине непоправимо. Когда я разбил зеркало у княгини Турн унд Таксис, она уволила слугу и приказала немедленно заменить зеркало. Тогда я был виноват, сегодня же вопрос остается sub judice[64]. До не свидания.
Едва поклонившись, он направился к двери. Я попробовал удержать его, но безуспешно. Примирение было невозможно. Сам того не желая и не подозревая о том, я был зачислен в постоянно растущий легион его врагов. Оставалось утешать себя мыслью, что, может быть, в этом качестве я пригожусь ему больше.
СИНЬОР стэппс
У этой истории есть предыстория. Под вечер зимнего дня 19… года синьор Лазарус Янг. М. A., Ph. D.[65], низкорослый робкий человечек, чью приплюснутую шляпу украшало неизменное сорочье перо, проходя по одной из нью-йоркских улиц, обратил внимание на снежный холмик — окоченевшего, едва живого воробушка и, желая спасти бедную птичку, опоздал на трансатлантический лайнер, который должен был доставить его в Европу. Когда птичка, переданная в руки известных ветеринаров, ожила, ее торжественно поместили в клетку с обогревом, где поддерживалась постоянная температура — двадцать два градуса. Все вместе, включая пропавший билет на пароход «Жак Картье», обошлось в две или в три тысячи долларов, и теперь Сноу Флейк, Снежный Комочек, сокращенно Сноу, с поседевшими от времени перышками, забавлял посетителей виллы на Эрта Канина, 48, во Флоренции, где синьор Янг проводил в среднем по месяцу каждые пять лет, от одного приезда до другого оставляя дом на попечение садовника и кухарки. В тот год, когда я с ним познакомился, синьор Янг, застигнутый врасплох «преступными», как он выразился, санкциями[66], покинул город раньше, чем обычно, и вернулся в родной Сен-Луи, штат Миссури, подальше от удушающей атмосферы; в доме, чтобы присматривать за Сноу, остался гостивший там впервые синьор Джозеф Стэппс, дородный синеглазый мужчина неопределенного возраста, которому можно было дать и сорок лет, и шестьдесят, всегда гладко выбритый, с голубыми прожилками на пухлых щеках, эффектный в своих широких регланах, подчеркивающий собственную значительность каждой деталью — прической, перстнями с камеями, инкрустированными тростями, перчатками из кожи кенгуру, дорогими кашне и носовыми платками, портсигарами и трубками «Данхилл» и проч.
Синьор Стэппс обосновался в голубой комнате виллы — вытянутом в длину помещении с отдельной ванной, освещенном четырьмя большими круглыми окнами, откуда открывался вид на оливковую рощу и сад вдоль аллеи, — и приготовился провести там ожидавшие нас жестокие времена. Тут, прежде чем перейти к рассказу о нашей внезапной и необъяснимой дружбе, которой мы были обязаны случаю, следует сделать небольшое отступление. Если известно, что чужие любови, особенно любови наших друзей, часто кажутся нам непонятными, преувеличенными и даже надуманными настолько, что мы видим в них едва ли не девальвацию драгоценного чувства, осознанного, как мы считаем, лишь когда оно живет в нашем сердце и подвластно нам, то же, с некоторыми вариациями, можно сказать и о дружбе. В таких случаях наше суждение безапелляционно и язвительно. «Скажи мне, кто твой друг…» и так далее. Глубоко несправедливая пословица: у каждого из нас хоть раз в жизни был друг, причину коротких отношений с которым мы не могли объяснить даже самим себе.
Одним из таких друзей стал для меня синьор Стэппс. Послушать его, так я был единственным человеком моего круга, кого он удостаивал своим обществом, при том что он не был мизантропом и не упускал случая намекнуть на благородные знакомства, на старые связи, на близкие отношения с представителями другого мира, людьми международного масштаба, недосягаемыми, ныне находящимися в бегах либо брошенными в тюрьмы. Подозреваю, что в течение шести месяцев я вообще был единственным, с кем он встречался во Флоренции, и то же самое я могу сказать о нем, моем единственном приятеле в обстановке долгого нервного ожидания конца света, который не наступил, а если и наступил, то через шесть-семь лет. Может ли один человек, к тому же человек заурядный, заменить собой все человечество? Оказывается, может: доблестный Стэппс, единственный часовой, оставшийся на посту в городе, известном как одна из крепостей европейской цивилизации, оправдал мои надежды.