«Кто же это? Подглядывает чего-то…» — забеспокоился Ленька.
— «Каменщик, каменщик в фартуке белом…» — громко начала читать Динка, и мальчик снова приник к щелке, изредка взглядывая на незнакомца в сером костюме.
«Слушает… Может, так, проходя, заинтересовался, а может, какой знакомый ихний… — снова подумал Ленька. Но неулыбчивое лицо с пустым выражением глаз внушало ему беспокойство. — Уж не тот ли это, которого ищет Алина? — вдруг подумал он, и морозный холодок пробежал по его спине. — Что ж делать? Сказать бы…»
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье…
донесся с площадки голос Кости, и незнакомец вдруг придвинулся вплотную к забору.
«Сыщик! Он!» — быстро мелькнуло в голове у Леньки. Пригнувшись к земле, он выполз из кустов на дорожку и, выпрямившись, быстро пошел к калитке. Незнакомец, заслышав шум, тоже отошел от забора. Тогда, боясь, что он скроется, Ленька стремглав помчался назад и, юркнув в Динкину лазейку, вбежал на крокетную площадку.
— Там у забора человек… Выслеживает чего-то… Длинный, белоглазый такой… — запыхавшись, выговорил он одним залпом и, увидев широко раскрытые глаза Динки, смутился. — Я только сказать… Вон там он!
— Малай! — крикнул Костя, вскакивая, и, прыгнув через скамейку, исчез в саду.
Малайка бросился за ним… Катя и Марина встревоженно смотрели им вслед.
— Мамочка… мамочка… — стоя рядом с матерые шептала взволнованная Алина.
Мышка и Анюта, ничего не понимая, тоже глядели вслед Косте и Малайке… Лина, онемев от неожиданности, приросла к скамейке.
— Лень, Лень, — оглядываясь вокруг, тихо прошептала Динка.
Но Леньки уже не было…
Малайка и Костя вернулись не скоро. В густой чаще орешника они видели спину убегавшего человека, но их разделял забор, и человек успел скрыться.
— А где этот мальчик? — спросил Костя. (Но никто не знал.) — Чей он?
Этого тоже никто не знал. Испуганная Динка молчала.
— Это небось нищий. Их тут много ходит… — робко предположила Анюта.
— Но почему же он так быстро ушел? Странно! — удивился Костя и, глядя на Марину, озабоченно покачал головой. — Если это верно, то многое меняется… Очень важно было бы установить… Я сейчас пойду на пристань…
— Подожди, Костя!.. Но откуда знает этот мальчик? — провожая его к калитке, спросила Катя.
— Мальчик — это явление очень странное, конечно. Но мне достаточно одного его слова: «белоглазый», — тихо и значительно сказал Костя.
На крокетной площадке царило напряженное молчание.
— Воров тоже много… Может, в дачу хотел залезть. Тут на одной даче дочиста обобрали, — вдруг быстро заговорила Анюта.
Но никто ее не слушал.
Глава двадцать восьмаяССОРА
На другой день, сидя на утесе, Динка, весело болтала, раскалывая стеклянным шариком сахар и прихлебывая на миски; горячий чай.
— Кости долго не было вчера. А потом он пришел и сказал, что сразу перед ним отошел один пароход.
— Вот этот сыщик и уехал с ним, наверное, — хмуро сказал Ленька.
Динка слизала с ладони крошки сахара и задумчиво сказала:
— Может, он еще и не сыщик даже… — Как это — не сыщик? Ходит вдоль забору, таится, как гад какой-нибудь, да не сыщик? — рассердился Ленька. — Сам Костя спугался, как я сказал… Сколько на пристани из-за него торчал…
— Ну да! Торчал, торчал, а потом уже вечером взял маму и Катю да пошел с ними в гости к Крачковским! И Алина за ними уцепилась — она тоже еще не видела дачи Крачковских. Я тоже сначала уцепилась, чтобы идти, а потом вспомнила про этого Гогу-Миногу и отцепилась. А то еще опять скажет, что я пела! — оживленно болтала Динка.
Но Ленька ее не слушал, темные брови его сошлись у переносья, и лицо казалось чем-то озабоченным. Динка набрала в рот чаю и вдруг, прыснув от смеха, обдала его горячими брызгами.
— Не плюйся! — сказал Ленька, подхватывая с ее колен подпрыгнувшую миску и утирая рукавом лицо. — Чего ты?
— Ой, Ленька, я так испугалась вчера, когда ты выскакнул на площадку! — заливаясь смехом, сказала Динка. — Я думала, тебя что-нибудь укусило!
— Вот глупая! Чего меня там укусит?! — засмеялся и Ленька.
— А потом Анюта говорит про тебя: «Это небось нищий…» — уже успокаиваясь, рассказывает Динка.
— Ну и дура твоя Анюта! Я в пинжаке был. Разве нищие в пинжаках бывают! — обиделся Ленька, вставая и охорашиваясь. — Это ведь одёжа, а не рвань какая-нибудь!
Динка, наморщив лоб, смотрит на утонувшего в пиджаке Леньку, на широкие борта и спускающиеся к локтям плечи.
— Хороший спинжак, конечно… но только он совсем вырос из тебя, Лень…
— Не он вырос, а я до него не дорос, потому не на грудного ребенка сшит, а на Степана. Тут и удивляться нечему! — поясняет Ленька, и снова на его лице появляется озабоченное выражение. — Завтра в город поеду… Надо Степана предупредить. Он тоже мне про одного сыщика рассказывал, — тихо говорит он, усаживаясь рядом с Динкой.
— Как — предупредить? — пугается вдруг девочка. — Ты хочешь выдать Костину тайну? Ведь Костя сам сказал Алине, чтобы никому-никому…
— Ну что ж, что сказал? А может, это тот самый сыщик, так и Степана остеречь надо!
— Нет! Ты не имеешь права! Ты и меня выдавальщицей сделаешь! Ведь я только тебе сказала! — сильно волнуется Динка. — Я тебе поверила!
— Да погоди ты… Ведь, может, это тот самый сыщик, пробует объяснить ей Ленька.
Но Динка, красная и сердитая, негодующе прерывает его:
— Какой тот самый? Это Костин сыщик! А у Степана свой! И раз Костя не велел, так надо молчать! И ты не смеешь выдавать тайну!
— Тихо ты… Кричишь, будто тебе хвост прищемили! — раздражается Ленька.
— Хвост прищемили? — Динка в волнении вытаскивает изо рта обсосанный кусок сахару и протягивает его Леньке: — На тебе твой сахар!
Ленька машинально кладет сахар на ладонь.
— При чем это?
— И миску бери, — говорит Динка.
Ленька, вопросительно глядя на нее, берет и миску.
— Чтобы мне за мою тайну еще и хвост прищемили! — обиженно заключает Динка.
— Какой хвост? — совсем теряется Ленька.
— Не знаю уж какой… Только я с тобой не вожусь больше… Если ты все тайны выдаешь да еще за каждое слово придираешься… Не надо! — решительно встает Динка.
— Да подожди… Ты же мне рта раскрыть не даешь.
— Это ты мне ничего не даешь! Сахар отнял, миску отнял… К каждому слову придираешься! — вспыхнув, говорит Динка.
— Да когда я что отнимал у тебя? Вон он, сахар. Сама положила… И миску отдала… Я только про сыщика хотел сказать… Степан ведь тоже политический…
— Все равно не надо. Костя сам знает, кому сказать… Знаешь, как Никич говорит про тайны? — Динка пошевелила пальцем и наморщила лоб. — Никич говорит: знает один — знает один, знают два — знают двадцать два. Вот нас два, а ты как начнешь всем рассказывать, так будет двадцать два…
Ленька безнадежно машет рукой.
— Ладно, не скажу. Только у каждого человека свое соображение… — не желая больше спорить, тихо проворчал он. Динка успокоилась и, взяв обратно свой сахар, сказала:
— Оближи ладонь — она у тебя вся сладкая. Ленька облизал ладонь, но лицо его оставалось хмурым и озабоченным.
— Сегодня Алина на весь день к своей Бебе ушла. Мы с Мышкой одни будем встречать маму… И по часам сами объявлять будем, — снова болтала Динка.
Ленька молчал и обдумывал про себя, как, не выдавая чужой тайны, можно предупредить Степана, что появился какой-то сыщик. Конечно, сыщиков в полиции много. Один может на дачах выслеживать, а другой — в городе. За кем следит, а за кем — нет. Если вообще Степану напомнить, что вот, мол осторожнее надо быть… «Так Степану я не советчик, он сам лучше моего все знает», — рассуждал про себя Ленька, решив завтра обязательно наведаться к своему другу. Но сделать это ему не пришлось.
Глава двадцать девятаяНЕОЖИДАННОЕ ГОРЕ
Алина не задержалась в гостях у Бебы, как это предполагала Динка. Она вернулась точно ко времени приезда мамы и, взяв у сестер часы, сама уселась перед ними на террасе. Но прошло уже два объявления, прогудел протяжный гудок парохода «Гоголь», дети, нетерпеливо глядя на дорогу, давно уже толклись у калитки, а мамы все не было.
— Алина, пройдем немного по дороге, хоть до Марьяшкиной дачи… Может, мама заговорилась с кем-нибудь… — сказала Мышка.
— Ну, пойдем! — согласилась Алина. Мышка и Динка весело побежали вперед.
— Дети, дети! Не убегайте далеко! — важничая перед проходившими мимо дачниками, окликала сестер Алина. И хотя ей самой очень хотелось побежать вприпрыжку навстречу маме, но она нарочно замедляла шаги и шла прямо, не глядя по сторонам, серьезной и деловой походкой взрослого человека.
Динка и Мышка добежали до угла богатой дачи, где жила портниха, и остановились. За решетчатой оградой слышались взволнованные голоса, женский плач и тихие причитания.
— Там что-то случилось! Пойдем скорей! — сказала Мышка, и, не обращая внимания на окрики Алины, обе девочки бросились бежать к даче.
У раскрытой настежь калитки собрались люди, они спрашивали друг у друга, что случилось, заглядывали в сад, торопливо шагали по боковой аллее, туда, за дачу, к маленькой сторожке, где жила Марьяшка.
Динка схватила за руку сестру и, дрожа от волнения, бросилась за людьми. Но навстречу девочкам шла Марина… Она шла быстро, ничего не видя перед собой, и лицо у нее было очень бледное.
— Мама! — ахнула Мышка.
— Мамочка! — громко закричала Динка. Марина подняла глаза и, увидев детей, пошла им навстречу.
— Пойдем, пойдем!.. Марьяшка заболела! — отрывисто сказала она, поворачивая обеих девочек к калитке и увлекая их за собой.
Незнакомый, сдавленный голос се и белое, без кровинки лицо были так необычны, что онемевшие от испуга Динка и Мышка, не сопротивляясь, выбежали вместе с ней на улицу. И тут все трое увидели — жалкую, растерянную фигуру Алины. Она стояла около угла дачи, словно не решаясь идти дальше.