Если Соединенные Штаты отвергали союзы и бросали тень сомнения на эффективность Лиги, как же можно было бы спасти версальскую систему? Ответ Келлога оказался гораздо менее оригинальным, чем замечания в его адрес, и просто представлял собой старый трюк, ссылку на силу общественного мнения: «…если при помощи этого договора все нации официально выскажутся против войны как института разрешения международных споров, то мир тем самым сделает шаг вперед, создаст общественное мнение, мобилизует великие нравственные силы во всем мире для соблюдения договора и примет на себя торжественное обязательство, благодаря которому будет значительно труднее ввергнуть мир в новый большой конфликт»[487].
Четыре года спустя преемник Келлога Генри Стимсон, один из самых выдающихся и опытнейших государственных деятелей Америки за весь межвоенный период, не мог придумать никакого лучшего средства против агрессии, чем пакт Бриана — Келлога, само собой разумеется, опирающегося на силу общественного мнения:
«Пакт Бриана — Келлога не предусматривает никаких силовых санкций. …Вместо этого он полагается на санкции общественного мнения, которые смогут стать одними из самых действенных санкций в мире. …Критики, насмехающиеся над ним, еще не осознали полностью эволюцию общественного мнения со времен Великой войны»[488].
Для дальней островной державы — какой Соединенные Штаты выглядели по отношению к Европе и Азии, — споры в Европе, как правило, представлялись трудными для понимания и зачастую не имеющими к Америке никакого отношения. Поскольку Америка обладала большим запасом прочности, оберегавшим ее от проблем, которые угрожали европейским странам. Не оказывая воздействия на американскую безопасность, европейские страны выступали чем-то вроде предохранительных клапанов. Примерно такого же рода аргументация привела к отстраненности Великобритании от повседневной европейской политики в период «блестящей изоляции».
Существовала, однако, фундаментальная разница между «блестящей изоляцией» Великобритании XIX века и изоляционизмом Америки XX века. Великобритания тоже стремилась стоять в стороне от повседневных европейских перебранок. Она, однако, осознавала, что ее собственная безопасность зависит от баланса сил, и была вполне готова защищать этот баланс традиционными методами европейской дипломатии. В противоположность этому Америка никогда не признавала важности ни баланса сил, ни дипломатии европейского типа. Веря, что она одна во веки веков находится под сенью Божьего промысла, Америка просто никуда не подключалась, а если и делала это, то лишь ради целей общего характера и в соответствии со своим собственным методом дипломатии, который по сравнению с европейским был значительно более гласным, более законным и идеологизированным.
Взаимодействие европейского и американского методов дипломатии в межвоенный период имело, таким образом, тенденцию совмещать самое худшее из обоих подходов. Чувствуя для себя угрозу, европейские страны, особенно Франция и новые страны Восточной Европы, не принимали американского наследия коллективной безопасности и международного арбитража или их правового определения понятий войны и мира. Страны, взявшие на вооружение американскую программу действий, главным образом Великобритания, не имели опыта в проведении политики на этой основе. И тем не менее все эти страны были абсолютно уверены в том, что Германию невозможно победить без помощи Америки. После окончания войны соотношение сил становилось еще менее благоприятным для Антанты военного времени. В любой новой войне с Германией американская помощь понадобится еще срочнее и, возможно, еще быстрее, чем это было в последний раз, особенно в связи с тем, что Советский Союз больше не выступал в качестве игрока.
Практическим результатом этой смеси страха и надежды стало то, что европейская дипломатия все дальше дрейфовала в сторону от привычных причалов и во все большей степени стала эмоционально зависеть от Америки, порождая тем самым двойное вето: Франция ни за что не действовала без Великобритании, а Великобритания ни за что не действовала в нарушение взглядов, которых придерживаются в Вашингтоне, не обращая внимания на то, что американские руководители не уставали многословно заявлять, что они ни при каких обстоятельствах не пойдут на риск войны ради решения европейских споров.
Последовательный отказ Америки на протяжении всех 1920-х годов взять на себя обязательство сохранять версальскую систему оказался ужасной психологической подготовкой к 1930-м годам, когда стала возникать международная напряженность. Предвестником будущего стал 1931 год, когда Япония вторглась в Маньчжурию, отделила ее от Китая и превратила в государство-сателлит. Соединенные Штаты осудили действия Японии, но решили не участвовать в коллективных санкциях против нее. Осуждая Японию, Америка ввела собственные санкции, которые в то время казались некоей уверткой, но спустя десятилетие в руках Рузвельта, превратились в оружие для навязывания разборок с Японией. Эта санкция представляла собой политику непризнания территориальных изменений, совершенных при помощи силы. Начатая Симпсоном в 1932 году, она была задействована Рузвельтом осенью 1941 года, чтобы потребовать от Японии ухода из Маньчжурии и других завоеванных земель.
30 января 1933 года мировой кризис стал по-настоящему серьезным, когда Гитлер занял пост германского канцлера. Судьбе было угодно, чтобы немногим более четырех недель спустя Франклин Делано Рузвельт, сделавший все возможное, чтобы свалить Гитлера, принял присягу в качестве президента. Но по-прежнему во время первого срока президентства Рузвельта ничто не предсказывало подобного исхода. Рузвельт редко отходил от стандартной риторики межвоенного периода и повторял изоляционистские темы, переданные по наследству его предшественниками. В речи в Фонде Вудро Вильсона 28 декабря 1933 года Рузвельт затронул вопрос о предстоящем окончании согласованного срока действия морских соглашений 1920-х годов. Он предложил расширить эти договоренности призывом к уничтожению всех наступательных вооружений и — вспомните Келлога — обязательством любой страны не вводить свои вооруженные силы на территорию другой страны.
Предмет этот был столь же знаком, сколь и предлагаемое Рузвельтом решение в связи с возможными нарушениями того, что он предлагает. И вновь осуждение со стороны общественного мнения было названо единственно возможным средством: «…ни одно общее соглашение по устранению агрессии или уничтожению оружия наступательной войны не будет иметь ни малейшей ценности в нашем мире, если все нации без исключения подпишут подобное соглашение и дадут торжественное обязательство. …Тогда, мои друзья, сравнительно просто окажется отделить овец от козлищ. …Это всего лишь развитие вызова Вудро Вильсона, чтобы мы предложили новому поколению, что отныне война волей правительств сменится миром волей народов»[489].
Не говорилось, однако, что станет с козлищами, коль скоро они будут отделены от овец.
Предложение Рузвельта было спорным уже в момент его высказывания, поскольку за два месяца до этого Германия покинула конференцию по разоружению и отказывалась возвращаться. В любом случае, запрет наступательных вооружений не входил в повестку дня Гитлера. Да и, как выяснилось, не страдал Гитлер от всеобщего посрамления, избрав путь перевооружения.
Первый срок президентства Рузвельта совпал с пиком пересмотра оценок Первой мировой войны. В 1935 году специальная комиссия сената под председательством сенатора от штата Северная Дакота Джеральда Ная опубликовала доклад на 1400 страницах, где вина за вступление Америки в войну возлагалась на фабрикантов оружия. Вскоре после этого вышел бестселлер Уолтера Миллиса «Путь к войне», популяризирующий этот тезис в среде массового читателя[490]. Под воздействием этого идейного направления участие Америки в войне стало объясняться скорее преступным сговором и предательством, чем фундаментальными или постоянными интересами.
Чтобы предотвратить вовлечение Америки вновь в войну, конгресс принял три так называемых закона о нейтралитете в промежутке между 1935 и 1937 годами. Подсказанные с подачи доклада Ная, эти законы запрещали предоставление займов и иной финансовой помощи воюющим странам (независимо от причин войны) и налагали эмбарго на поставку оружия всем сторонам конфликта (независимо от того, кто был жертвой). Закупки невоенных товаров за наличные разрешались лишь в том случае, если они вывозились на неамериканских судах[491]. Конгресс не столько отказывался от прибыли, сколько отвергал риски. И пока агрессоры овладевали Европой, Америка устраняла различие между агрессором и жертвой посредством введения для них одинаковых законодательных ограничений.
Национальный интерес определялся скорее правовыми, чем геополитическими факторами. В марте 1936 года государственный секретарь Халл разъяснил Рузвельту в чисто правовом плане вопрос о важности ремилитаризации Рейнской области, перевернувшей военный баланс сил в Европе и оставившей беззащитными страны Восточной Европы. «Из этого краткого анализа следует, что действия германского правительства являются нарушением как Версальского, так и Локарнского пактов, но с точки зрения Соединенных Штатов, как представляется, они не являются нарушением нашего договора[492] с Германией от 25 августа 1921 года»[493].
После своей блестящей победы на выборах 1936 года Рузвельт вышел далеко за пределы существующих рамок. Он фактически продемонстрировал, что, несмотря на занятость главным образом проблемами депрессии, он ухватил суть вызова со стороны диктаторов лучше, чем какой бы то ни было европейский руководитель, если не считать Черчилля. Поначалу президент просто провозглашал моральную преданность Америки делу демократии. Процесс ликвидации политической неграмотности Рузвельт начал с так называемой «карантинной речи», произнесенной в Чикаго 5 октября 1937 года. Это было первым предупреждением Америке о надвигающейся опасности и его первым публичным заявлением о возможности в связи с этим возложения Америкой определенных обязательств на себя. Возобновление Японией военной агрессии в Китае вкупе с провозглашением в предыдущем году «оси Берлин — Рим», обеспечивало фон, на котором озабоченность Рузвельта приобретала глобальный характер: