[555]. Если его намерения были действительно таковы, то они не увенчались успехом.
Рузвельт полагался на личные отношения со Сталиным в такой форме, на какую ни за что не пошел бы Черчилль. Когда Гитлер вторгся в Советский Союз, Черчилль объяснял решение Великобритании поддержать Сталина фразой, не содержавшей ни личного, ни морального одобрения: «Если бы Гитлер вторгся в ад, то он [Черчилль] бы замолвил за дьявола словечко в палате общин!»[556] Рузвельт не выказал такой сдержанности. Вскоре после вступления Америки в войну он сделал попытку организовать встречу со Сталиным в Беринговом проливе, не приглашая на нее Черчилля. Это должна была бы быть «неофициальная и совершенно обычная совместная поездка на несколько дней для нас двоих», чтобы достичь «общего понимания вещей». Рузвельт собирался взять с собой только Гарри Гопкинса, переводчика и стенографиста, а свидетелями были бы лишь моржи и чайки[557].
Встреча в Беринговом проливе так никогда и не состоялась. Но две встречи на высшем уровне действительно имели место — в Тегеране с 28 ноября по 1 декабря 1943 года и в Ялте с 4 по 11 февраля 1945 года. И в том, и в другом случае Сталин сделал все возможное, чтобы показать Рузвельту и Черчиллю, что им встреча нужна гораздо больше, чем ему; даже места встреч были выбраны так, чтобы разубедить англичан и американцев в возможности заставить его пойти на уступки. Тегеран был всего лишь в нескольких сотнях километров от советской границы, а Ялта, разумеется, находилась на советской территории. И в том, и в другом случае западным лидерам приходилось преодолеть тысячи километров, что было особенно трудно для такого человека, как Рузвельт, инвалида уже во времена Тегеранской встречи. К моменту Ялтинской конференции президент был смертельно болен.
Ялта стала символом позора с точки зрения формирования облика послевоенного мира. И тем не менее когда проходила эта конференция, советские войска уже давно перешагнули все границы 1941 года и были в состоянии в одностороннем порядке установить советский политический контроль над всей остальной Восточной Европой. Если бы вообще послевоенное устройство должно было стать темой какой-то из встреч на высшем уровне, то самое время обсуждать его было бы в Тегеране, за год и три месяца до Ялты. До этого момента Советский Союз воевал, чтобы избегнуть поражения; во время Тегеранской конференции Сталинградская битва была уже выиграна, победа обеспечена, а сепаратная советско-нацистская сделка была крайне маловероятной.
В Тегеране Рузвельт первоначально планировал остановиться в американской миссии, находившейся на некотором расстоянии от британского и советского посольств, стоявших стена к стене. И потому было постоянное беспокойство по поводу того, что, следуя на заседание на советской или британской территории, Рузвельт может пасть жертвой какого-нибудь бомбометателя, симпатизирующего державам «оси». В силу этого на первом же пленарном заседании, проводившемся в здании американской миссии, Рузвельт принял приглашение Сталина занять виллу на советской территории. Она была меблирована в вычурном пестром стиле советского дизайна внутренних помещений для высших руководителей, и, несомненно, была по такому случаю напичкана подслушивающими устройствами.
Приняв предложение Сталина разместиться у него, Рузвельт не мог послать более мощного сигнала с выражением доверия и доброй воли. И тем не менее этот жест не оказал заметного влияния на стратегию Сталина, суть которой заключалась в суровой критике Черчилля и Рузвельта за задержку с открытием второго фронта. Сталину нравилось заставлять своих собеседников защищаться. В данном случае это было особенно выгодно, поскольку переключало внимание на регион, отдаленный от места предстоящего соперничества. Он заполучил официальное обещание открыть второй фронт во Франции к весне 1944 года. Трое союзников также договорились о полной демилитаризации Германии и о своих будущих зонах оккупации. Однажды, когда Сталин стал настаивать на ликвидации 50 тысяч немецких офицеров, Черчилль покинул зал заседаний и вернулся только после заверений вышедшего за ним вслед Сталина о том, что он пошутил, что в свете ставшего теперь известным массового уничтожения польских офицеров в Катыни, возможно, и не было шуткой[558]. А затем во время частной встречи Рузвельт обрисовал скептически настроенному Сталину идею относительно «четырех полицейских».
Все эти вопросы отсрочили обсуждение послевоенного обустройства, которое было запланировано лишь на последний день конференции. Рузвельт согласился с планом Сталина сдвинуть границы Польши на запад и указал, что не собирается давить на Сталина по вопросу о Прибалтике. Если советские войска оккупируют прибалтийские государства, как сказал он, ни Соединенные Штаты, ни Великобритания не собираются их оттуда «выгонять», хотя он также рекомендовал устроить плебисцит. Дело заключалось в том, что Рузвельту в Тегеране в такой же степени не хотелось детально обсуждать устройство послевоенного мира, как и за полтора года до этого, во время визита в Вашингтон Молотова. Поэтому он высказал собственные соображения по поводу сталинских планов послевоенного устройства Восточной Европы весьма осторожно, чуть ли не извиняющимся тоном. Рузвельт обратил внимание Сталина на наличие в Америке шести миллионов избирателей польского происхождения, которые могли оказать влияние на его переизбрание в наступающем году. И, хотя «лично он был согласен с точкой зрения маршала Сталина относительно необходимости восстановления польского государства (ему), хотелось бы видеть его восточную границу сдвинутой дальше на запад, а его западную границу отодвинутой даже к реке Одер. Он надеялся, однако, что маршал поймет, что по указанным выше политическим причинам он не может принимать участия в выработке каких бы то ни было решений здесь в Тегеране или будущей зимой по данному вопросу, и что он не может публично принимать участие в такого рода договоренности в настоящее время»[559]. Это вряд ли сигнализировало Сталину, что тот идет на большой риск, продолжая действовать в одностороннем порядке; в действительности это подразумевало, что согласие Америки после выборов было по существу формальностью.
Причина, по которой Рузвельт столь нерешительно отстаивал американские политические цели, заключалась в том, что он рассматривал своей главной целью в Тегеране принятие концепции «четырех полицейских». И одним из способов завоевать доверие Сталина было показное дистанцирование от Черчилля, как он потом сообщал Фрэнсис Перкинс, старому другу и министру труда в его правительстве:
«Уинстон покраснел и набычился. Чем больше он менял свой обычный вид, тем больше улыбался Сталин. Наконец разразился глубоким, раскатистым хохотом. Впервые за три дня я увидел свет в конце туннеля. Продолжал отпускать свои шутки до тех пор, пока мы не стали смеяться вместе, и как раз тогда я назвал его впервые «Дядя Джо». Должно быть, днем раньше маршал считал меня недотепой, но в этот день он смеялся от души и подошел ко мне, чтобы пожать руку.
С этого времени наши отношения потеплели. …Лед был сломан, мы общались друг с другом по-человечески, по-братски»[560].
Перевоплощение Сталина, организатора кровавых чисток и недавнего коллаборациониста Гитлера, в «дядюшку Джо», образец умеренности, было, конечно, наивысшим триумфом надежды над опытом. И тем не менее упор, который сделал Рузвельт на добрую волю Сталина, не был индивидуальной реакцией на этого человека, но отражал подход народа, больше верящего в то, что человек добр от природы, а не в геополитический анализ. Они предпочитали видеть в Сталине скорее добродушного друга, чем тоталитарного диктатора. В мае 1943 года Сталин распустил Коминтерн, официальное орудие Коммунистической партии в проведении мировой революции. Это произошло в тот момент, когда мировая революция вряд ли являлась советской первостепенной задачей или вообще могла рассматриваться всерьез. И все-таки сенатор Том Коннелли от штата Техас, один из ведущих членов сенатского комитета по иностранным делам, который вскоре станет его председателем, приветствовал шаг Сталина как фундаментальный поворот в сторону западных ценностей: «Русские в течение многих лет занимались изменением своей экономики и тем самым шли к отказу от коммунизма, и теперь весь западный мир будет с благодарностью воспринимать этот счастливый исход этих усилий»[561]. Даже журнал «Форчун», бастион американского капитализма, писал в том же духе[562].
В силу этого по окончании Тегеранской конференции американский народ не воспринял как нечто необычное заявление своего президента, подытоживающее результаты конференции через оценку советского диктатора:
«Выражаясь простым языком, я «отлично поладил» с маршалом Сталиным. Этот человек сочетает в себе огромную, непреклонную волю и здоровое чувство юмора; думаю, душа и сердце России имеют в нем своего истинного представителя. Я верю, что мы и впредь будем отлично ладить и с ним и со всем русским народом — действительно отлично»[563].
Когда в июне 1944 года союзники высадились в Нормандии и двинулись с запада на восток, судьба Германии была предрешена. А поскольку положение на фронте необратимо переменилось в пользу Сталина, тот стал постепенно завышать свои требования. В 1941 году он просил лишь признания границ 1941 года (допуская возможность их корректировки) и выражал готовность признать базирующихся в Лондоне свободных поляков. В 1942 году он стал жаловаться на состав польского правительства в изгнании. В 1943 году он создал альтернативу ему в виде так называемого Свободного люблинского комитета. К концу 1944 года он признал Люблинскую группу — в которой доминировали коммунисты, — в качестве временного правительства и запретил лондонских поляков. В 1941 году главной заботой Сталина были границы; к 1945 году уже стал политический контроль над территориями, находящимися за пределами этих границ.