в 1948 году. Он охватил Китай в 1949 году в результате гражданской войны. Если коммунистические армии теперь будут в состоянии переходить через международно признанные границы, то мир вернется к состоянию довоенного времени. Поколение, бывшее свидетелем Мюнхена, должно было отреагировать. Успешное вторжение в Корее имело бы катастрофические последствия для Японии, находящейся прямо через неширокое Японское море. Япония всегда считала Корею стратегическим ключом к Северо-Восточной Азии. Ничем не сдерживаемый коммунистический контроль вызвал бы к жизни призрак надвигающегося всеазиатского коммунистического монолита и подорвал бы прозападную ориентацию Японии.
Существует не так уж много более трудных внешнеполитических решений, чем сымпровизировать военную акцию, которая никогда не предусматривалась. И тем не менее Трумэн оказался на высоте положения. 27 июня, через два дня после пересечения северокорейскими войсками 38-й параллели, он приказал американским военно-воздушным и военно-морским силам начать военные действия. К 30 июня он уже направил в бой сухопутные силы, до того несшие оккупационную службу в Японии.
Советская негибкость облегчила Трумэну задачу втягивания своей страны в войну. Советский посол в Организации Объединенных Наций в течение многих месяцев бойкотировал заседания Совета Безопасности и других органов ООН в знак протеста против отказа всемирной организации отдать место Китая Пекину. Если бы советский посол меньше боялся Сталина или смог бы быстрее получить инструкции, он обязательно наложил бы вето на предложенную Соединенными Штатами резолюцию Совета Безопасности, требующую от Северной Кореи прекратить боевые действия и отойти за 38-ю параллель. Будучи не в состоянии присутствовать на заседании и наложить вето, советский посол дал возможность Трумэну организовать отпор как решение мирового сообщества и оправдать американскую роль в Корее посредством знакомой вильсонианской терминологии противопоставления свободы диктатуре, добра — злу. Америка, по словам Трумэна, шла на войну, чтобы выполнить распоряжения Совета Безопасности[675]. Она, таким образом, вовсе не вмешивалась в отдаленный локальный конфликт, а выступала против нападения на весь свободный мир:
«Нападение на Корею делает, вне всякого сомнения, очевидным, что коммунизм уже миновал стадию подрывных действий для завоевания независимых наций и теперь переходит к вооруженному вторжению и войне. Он пренебрег решениями Совета Безопасности Организации Объединенных Наций, принятыми в целях сохранения международного мира и безопасности»[676].
Хотя у Трумэна были в наличии убедительные геополитические аргументы в пользу вмешательства в Корее, он обратился к американскому народу, апеллируя к его основным ценностям, и охарактеризовал вмешательство скорее как защиту универсальных принципов, чем американского национального интереса: «Возвращение к власти силы в международных делах имело бы далеко идущие последствия. Соединенные Штаты будут продолжать поддерживать власть закона»[677]. Тот факт, что Америка защищает принцип, а не интересы, закон, а не силу, явился чуть ли не священной и неприкасаемой нормой американской логики при использовании своих вооруженных сил, начиная со времен двух мировых войн и пройдя через эскалацию своей вовлеченности во Вьетнаме в 1965 году и в Войне в Заливе в 1991 году.
Коль скоро вопрос был поставлен как выходящий за рамки силовой политики, то стало исключительно трудно определять практические военные цели. В войне общего характера, которую предусматривала американская стратегическая доктрина, речь шла о полной победе и безоговорочной капитуляции противника, как это было во Второй мировой войне. Но какова политическая цель ограниченной войны? Самой простой и легче всего понимаемой военной целью было бы буквальное выполнение резолюции Совета Безопасности — вытеснить северокорейские войска на первоначальные позиции вдоль 38-й параллели. Но если не будет наказания за агрессию, то как же тогда предотвратить и помешать будущим агрессиям? Если бы потенциальные агрессоры поняли, что их ничто не ждет, кроме как восстановление ранее существовавшего положения, то политика сдерживания превратилась бы в бесконечную последовательность ограниченных войн, ослабляющих силы Америки, — во многом так, как и предсказывал Липпман.
С другой стороны, какого рода наказание сопоставимо с приверженностью ограниченному характеру войны? Для стратегии ограниченной войны, в которую — прямо или косвенно — вовлечены сверхдержавы, присущей является физическая возможность любой из сторон повышать ставки: именно это придает им статус сверхдержавы. Следовательно, должен нарушаться баланс. Та сторона, которая сумеет убедить другую в том, что она готова идти на бо́льший риск, получит преимущество. В Европе Сталин, вопреки любому разумному анализу соотношения сил, сумел обманом убедить демократии в том, что его готовность дойти до грани (и преступить ее) превосходит их готовность. В Азии коммунистическая сторона получила подкрепление в виде нависшей угрозы со стороны Китая, который только что был захвачен коммунистами и обрел возможность поднять ставки в игре, даже не вовлекая напрямую Советский Союз. Демократические страны, таким образом, в большей степени опасались эскалации, чем их оппоненты, — или, по крайней мере, сами демократии так считали.
Другим сдерживающим фактором в американской политике была приверженность многостороннему подходу через Организацию Объединенных Наций. В начале Корейской войны Соединенные Штаты имели широкую поддержку со стороны таких стран НАТО, как Великобритания и Турция, которые послали в Корею значительные войсковые контингенты. Хотя этим странам была совершенно безразлична судьба Кореи, они поддержали принцип коллективных действий, который позднее мог бы найти применение в их собственной обороне. Когда цель была достигнута, большинство членов Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций с меньшей готовностью брали на себя дополнительный риск, связанный с осуществлением наказания. Таким образом, Америка оказалась вовлеченной в ограниченную войну, доктрина которой у нее отсутствовала, и обороняла отдаленную страну, в которой, согласно собственному же заявлению США, у нее не было стратегического интереса. Попав в двусмысленное положение, Америка не испытывала какого-либо национального стратегического интереса на Корейском полуострове; ее принципиальной целью было продемонстрировать, что существует наказание за агрессию. Чтобы заставить Северную Корею заплатить за это, не опасаясь развязывания более широкомасштабной войны, Америка должна была убедить страны, способные на эскалацию, особенно Советский Союз и Китай, в том, что американские цели были на самом деле ограниченными.
К сожалению, теория сдерживания, во имя которой Америка оказалась вовлечена в этот конфликт, вызвала к жизни искушение совершенно противоположного характера: она побудила Трумэна и его коллег расширить политическое поле сражения. Все без исключения ключевые фигуры трумэновской администрации поверили в то, что имеет место глобальный коммунистический заговор, и посчитали агрессию в Корее первым шагом согласованной китайско-советской стратегии, который вполне мог быть прелюдией к общей атаке. Когда американские войска оказались размещенными в Корее, они в силу этого стали искать способ воплотить в жизнь решимость Америки противостоять коммунистической агрессии во всем бассейне Тихого океана. Наряду с объявлением об отправке войск в Корею был отдан приказ Седьмому флоту защищать Тайвань от коммунистического Китая: «Оккупация Формозы коммунистическими войсками означала бы прямую угрозу безопасности Тихоокеанского региона и вооруженным силам Соединенных Штатов, выполняющим законные и необходимые функции в этом регионе»[678]. Более того, Трумэн увеличил военную помощь французским вооруженным силам, противостоящим возглавляемой коммунистами борьбе за независимость Вьетнама. (Правительственные решения зачастую мотивируются более чем одним доводом; с точки зрения Трумэна, эти действия имели то дополнительное преимущество, что привлекали на его сторону так называемое «китайское лобби» в сенате Соединенных Штатов, который критически отнесся к тому, что американская администрация «оставила на произвол судьбы» материковый Китай.)
Для Мао Цзэдуна, только что победившего в китайской гражданской войне, заявления Трумэна неизбежно выглядели как зеркальное отражение страха Америки перед коммунистическим заговором: он истолковывал их как стартовый ход в американской попытке переиграть закончившуюся победой коммунистов китайскую гражданскую войну. Защищая Тайвань, Трумэн поддерживал то, что Америка по-прежнему признавала как законное китайское правительство. Расширенная программа помощи Вьетнаму воспринималась Пекином как капиталистическое окружение. Все это, вместе взятое, дополнительно придавало Пекину стимул совершать противоположное тому, что Америка считала бы желательным: Мао имел все основания сделать вывод, что если он не остановит Америку в Корее, то, возможно, вынужден будет сражаться с Америкой на китайской территории; по меньшей мере, он не имел оснований думать иначе. «Американские империалисты лелеют надежду, — писала «Жэньминь жибао», — что их вооруженная агрессия против Тайваня не позволит нам его освободить. В частности, их намерения создания блокады вокруг Китая принимают формы вытянувшегося змея. Начиная от Южной Кореи, он тянется через Японию, острова Рюкю, Тайвань, а также Филиппины, а потом изгибается в сторону Вьетнама»[679].
Американская военная стратегия наложилась на ошибочное восприятие Китаем намерений Америки. Как уже отмечалось ранее, американские руководители традиционно рассматривали дипломатию и стратегию как два разных вида деятельности. Согласно общепринятым среди американских военных взглядам, они вначале добиваются какого-то результата, а потом за дело берутся дипломаты; никто из них никогда не говорит другому, как добиваться своих целей. В ограниченной войне, если военные и политические цели с самого начала не синхронизированы, всегда существует опасность сделать либо слишком много, либо слишком мало. Если делается слишком много и военный элемент доминирует, стирается грань, отделяющая ограниченную войну от тотальной, что побуждает противника повышать ставки. Если делается слишком мало и начинает доминировать дипломатическая сторона, появляется риск утопить цели войны в переговорной тактике и возникает тенденция зайти в тупик.