Реальность была совершенно иной. Сталин согласился на северокорейское нападение лишь тогда, когда Ким Ир Сен заверил его, что риск войны минимален. А если Сталину удалось склонить китайцев к вмешательству, то, вероятнее всего, лишь для того, чтобы увеличить зависимость Китая от Советского Союза. Настоящие фанатики этого дела сидели в Пекине и Пхеньяне; Корейская война вовсе не была кремлевским заговором, затеянным, чтобы завлечь Америку в Азию, чтобы потом иметь возможность атаковать Европу. Противовесом советскому нападению на Европу являлось Стратегическое авиационное командование Военно-воздушных сил США, которое не было задействовано в Корее. Советский Союз имел весьма малые ударные ядерные силы, если вообще имел. С учетом неравенства в ядерной мощи Сталин терял в случае всеобщей войны неизмеримо больше, чем Соединенные Штаты. Независимо от неравенства в размерах сухопутных сил в Европе, крайне маловероятно, что Сталин пошел бы на риск развязывания войны с Соединенными Штатами из-за Кореи. На самом деле помощь Сталина Китаю была весьма скупой, он требовал за нее оплаты наличными, чем были посеяны семена китайско-советского раздора.
Руководство Америки полагало, что оно осознает опасность эскалации, но оно так и не сумело понять всю опасность патовых ситуаций в будущем. «Мы воюем, чтобы отразить ничем не прикрытую агрессию в Корее, — сказал Трумэн в апреле 1951 года. — Мы стараемся не допустить распространения корейского конфликта на другие районы. Однако в то же время необходимо вести военные действия таким образом, чтобы обеспечить безопасность наших вооруженных сил. Это необходимо, если им предстоит продолжать войну до тех пор, пока враг не откажется от безжалостных попыток уничтожить Республику Корея»[683].
Но вести войну ради «безопасности наших вооруженных сил» стратегически бессмысленно. Поскольку война сама по себе уже представляет собой риск для их безопасности, превращать «безопасность наших вооруженных сил» в цель — значит удариться в тавтологию. Поскольку Трумэн не придумал иной цели войны, кроме как вынудить врага отказаться от своих попыток — то есть, другими словами, в самом лучшем случае добиться возвращения к существовавшему до этого положению, — порожденное этим разочарование вызовет давление с целью достижения победы. Макартур не рассматривал бы тупиковое положение как значимую цель. Он настоятельно и красноречиво утверждал, что опасность эскалации заложена уже в самом решении осуществить военное вмешательство и что ее нельзя уменьшить сдержанностью при проведении военных операций. Пожалуй, продолжение войны лишь увеличит подобные риски. Выступая на слушаниях в 1951 году, Макартур настаивал на следующем: «Вам приходится иметь дело с войной, и вы не можете просто сказать: «Пусть эта война продолжается до бесконечности, а я буду готовиться к какой-нибудь другой войне…»[684] И поскольку он не соглашался с точкой зрения администрации относительно того, что корейскую войну будто бы следует вести таким образом, чтобы не давать Советам повода развернуть широкомасштабное нападение, то Макартур защищал стратегию разгрома китайских армий, по крайней мере в Корее.
Предложения Макартура включали «ультиматум, требующий, чтобы либо он [Китай] в течение разумного срока явился на переговоры и согласовал условия прекращения огня, либо его действия в Корее будут считаться объявлением войны странам, задейстованным там, и тогда эти страны предпримут такие шаги, какие они сочтут нужными, чтобы довести дело до конца»[685]. Макартур в разное время требовал бомбить базы в Маньчжурии, объявить блокаду Китаю, подкрепить американские войска в Корее и перебросить силы националистического Китая с Тайваня в Корею. Обосновывалось все тем, что он считал это «нормальным способом обеспечить справедливый и почетный мир в кратчайшие по возможности сроки и с минимальной потерей человеческих жизней путем использования всего вашего потенциала»[686].
Ряд рекомендаций Макартура выходил далеко за пределы полномочий командующего театром военных действий. К примеру, рекомендация пригласить в Корею силы националистического Китая было бы равносильно объявлению войны всеобщего характера Китайской Народной Республике. Если бы китайская гражданская война была перенесена на корейскую почву, ни одна из китайских сторон не согласилась бы на ее окончание, не одержав полной победы, и Америка оказалась бы вовлеченной в неограниченный по времени конфликт.
И все-таки основополагающим стал не вопрос адекватности некоторых конкретных рекомендаций Макартура, а поставленный им ребром ключевой вопрос: существует ли выбор между тупиковой ситуацией и всеобщей войной? 11 апреля 1951 года, когда Трумэн уволил Макартура, дебаты разгорелись открыто. Обычно смелый, Трумэн не имел никакой альтернативы, кроме как сместить командующего, выказавшего публичное неповиновение. Но он также тем самым возложил на Америку обязанность проводить стратегию, оставлявшую инициативу в руках противника. Дело в том, что, делая соответствующее заявление, Трумэн вновь скорректировал формулировку стоящих перед Америкой целей. Впервые «отражение агрессии» определялось как достижение урегулирования по существующей линии прекращения огня, где бы она ни пролегала, — тем самым создавая еще один повод для китайцев интенсифицировать военные усилия для обеспечения себе наилучшей из возможных линий:
«Реальный мир может быть достигнут посредством урегулирования на основе следующих факторов:
Первый: Боевые действия должны прекратиться.
Второй: Должны быть предприняты конкретные шаги для того, чтобы обеспечить невозобновление боевых действий.
Третий: Агрессии должен быть положен конец»[687].
Объединение Кореи, которого полгода назад Соединенные Штаты пытались добиться силой оружия, откладывалось на будущее: «Урегулирование, основанное на данных составляющих факторах, открыло бы путь к объединению Кореи и выводу всех иностранных вооруженных сил»[688].
Макартура встречали как героя, и он принял участие в серии широко освещавшихся слушаний в сенате. Свой вопрос Макартур основывал на анализе, по его выражению, традиционных взаимоотношений между внешней политикой и военной стратегией:
«Определением общего характера, бывшим в ходу в течение многих десятилетий, являлось утверждение о том, что война есть конечный итог политики; то есть что, если исчерпаны все иные политические средства, вы обращаетесь к применению силы. А когда вы это сделали, возникает вопрос сбалансированности контроля, сбалансированности концепции, главного интереса, и как только вы достигаете стадии убийства противника, тогда контроль переходит в руки военных…
Я безапелляционно заявляю, что, когда люди вступают в схватку, не может быть никаких манипуляций от имени политики, которые ставили бы ваших собственных людей в невыгодное положение, уменьшали бы их шансы на победу и увеличивали бы потери среди них»[689].
Макартур был прав, когда выступал против патовой ситуации как национальной политики. Он, однако, сделал политические ограничения неизбежными, выступив против постановки каких бы то ни было политических целей, даже таких, какие требуются для поддержания победы на локальном уровне. Если дипломатия исключалась из процесса определения целей войны, то любой конфликт автоматически превращался бы во всеобщую войну, независимо от ставок и рисков, что является далеко не последним соображением в век ядерного оружия.
Администрация Трумэна тем не менее пошла дальше. Она не только отвергла рекомендации Макартура, но и настаивала на том, что альтернативы стратегии патовой ситуации не существует. Генерал Брэдли, ставший председателем Объединенного комитета начальников штабов, так определил три варианта хода военных действий:
«Либо уйти и бросить Южную Корею, попытаться выстоять и победить в целом в той обстановке, в которой мы находимся сейчас, не вовлекая слишком большие силы, либо пойти на всеобщую войну и привлечение в действие сил, достаточных для того, чтобы выбить весь этот народ из Кореи. В настоящее время мы действуем по второму варианту»[690].
В американском правительстве при рассмотрении документов многовариантного характера почти всегда настаивают, в качестве предпочтительного, на среднем из трех предлагаемых вариантов. А поскольку внешнеполитические ведомства имеют тенденцию размещать свои рекомендации в промежутке между линией на бездействие и линией на всеобщую войну, опытные бюрократы знают, что моральный уровень их подчиненных резко повышается, когда они избирают средний путь. Именно это и имело место с тремя вариантами Брэдли, хотя фраза «попытаться выстоять и победить в целом… не вовлекая слишком большие силы» просто повторяет дилемму политики, не имеющей четко очерченных целей.
Дин Ачесон подтвердил на языке дипломатии, что целью Америки в Корее и на самом деле является поддержание патового состояния. Целями Америки в Корее было «покончить с агрессией, обеспечить невозможность ее повторения и восстановить мир»[691]. Не дав определения ни одному из этих терминов, Ачесон переходит к резкому осуждению эффективности предложенных Макартуром мер: «В том, что касается сомнительных преимуществ переноса войны в первоначально ограниченной манере на территорию материкового Китая, — сказал государственный секретарь, — следует обязательно взвесить меру риска войны общего характера с Китаем, риска советского вмешательства и Третьей мировой войны, а также возможных последствий для солидарности внутри коалиции стран свободного мира… Трудно себе представить, что Советский Союз смог бы проигнорировать прямое нападение на материковый Китай»