Западные руководители отдавали себе отчет в том, что в случае, если они начнут рассматривать советское предложение, все эти инициативы будут заморожены, а если они будут заморожены, то уже никогда не смогут восстановить динамику. В ряде европейских парламентов, что самое главное, во Франции и Италии, коммунистическим партиям принадлежала примерно треть мест — та же самая пропорция была у коммунистов в Чехословакии до переворота. А западноевропейские коммунистические партии были горячими противниками всех мероприятий, связанных с атлантической или европейской интеграцией. Более того, договор, определяющий судьбу Австрии, обсуждался на переговорах уже седьмой год, а переговоры по перемирию в Корее уже приближались к своему второму году. Насколько известно было демократиям, насколько нам известно, судя по этой книге, целью призыва Сталина к началу переговоров вполне мог бы быть подрыв единства западных союзников и закрепление на орбите собственных сателлитов.
Несомненно, именно в этом состояла оптимальная цель Сталина. Однако совокупность данных говорит также в пользу того, что он был готов изучить возможности полного урегулирования. Одним из свидетельств того, что он стремился сохранить такой вариант, была его реакция на ответы Запада по поводу его «мирной ноты». 25 марта три западные оккупационные державы — Франция, Великобритания и Соединенные Штаты — отправили одинаковые ответы, ставящие своей целью не начало переговоров, а закрытие этой темы. Они соглашались с принципом объединения Германии, но отвергали идею нейтралитета. Объединенная Германия, как подчеркивали они, должна иметь право вступать «в ассоциации, соответствующие целям и задачам Организации Объединенных Наций», — другими словами, оставаться в НАТО. В западном ответе признавался принцип свободных выборов, но он увязывался с такими условиями, как немедленное предоставление права на свободу собраний и свободу слова; оба эти условия могли подорвать советский контроль над восточногерманским коммунистическим режимом задолго до проведения выборов[710]. Целью западных нот было просто отметиться, а не поощрять сделку.
Невероятно, но Сталин немедленно ответил и в примирительном тоне. Более того, он с той же скоростью отвечал на каждое последующее возражение со стороны демократических стран. На западную ноту от 25 марта был дан ответ 9 апреля; нота от 13 мая получила ответ 24 мая; а на ноту от 10 июля было отвечено 23 августа. В каждом из советских ответов делался сдвиг в сторону западной позиции. Лишь на ноту от 23 сентября не было дано ответа[711]. Но в это время Сталин был полностью погружен в подготовку к предстоящему XIX съезду партии и, без сомнения, ждал исхода американских президентских выборов.
Уже имея проблемы со здоровьем, Сталин выступил с краткой речью на съезде партии, в которой он обрядил доктрину мирного сосуществования в воинственно-идеологизированные одежды[712]. Сразу же за съездом партии, в декабре 1952 года, Сталин объявил, что готов встретиться с еще не вступившим в должность избранным президентом Дуайтом Д. Эйзенхауэром. Предложениями о подобной встрече в верхах никогда не удостаивались ни Рузвельт, ни Трумэн или Черчилль, каждого из которых Сталин своими уловками заставлял сделать шаг первым.
Одновременно возобновление внутренних чисток в Советском Союзе имело знакомый мрачный отпечаток, содержащий предупреждение о грядущих изменениях в политике. Сталин при проведении новой политики никогда не полагался на кадры, которые до того он использовал при прокладке другого курса, даже если тогда эти люди рабски следовали его собственным указаниям, а скорее всего именно в силу этого. Сталин считал пересмотр мнения причиной нелояльности и полагался на наиболее верное средство в виде ликвидации тех, на кого возлагалась ответственность за осуществление подлежащего изменению политического курса. В 1952 году явно готовилось нечто подобное, где потенциальными жертвами могли стать преданные сотрудники прошлых лет — министр иностранных дел Вячеслав Молотов, Лазарь Каганович, старый большевик, член Политбюро, и Лаврентий Берия, глава тайной полиции. Требовался новый круг лиц для исполнения сталинских дипломатических замыслов.
Целью сталинского дипломатического наступления было как минимум выяснить, что Советский Союз мог бы получить, если он избавится от восточногерманского коммунистического режима. Сталин никогда не признавал этот режим как полноправное суверенное государство и дал ему статус, отличный от всех прочих восточноевропейских сателлитов, как раз для того, чтобы сохранять Восточную Германию как козырь, когда объединение Германии будет обсуждаться всерьез.
По мнению Сталина, такой момент, возможно, настал в 1952 году. Предлагая объединение на основе свободных выборов, Сталин как бы подавал сигнал, что восточногерманский коммунистический режим мог бы быть пущен в расход. Поскольку, даже если бы коммунисты победили на восточногерманских выборах, чего опасались западные союзники, гораздо большее по численности население Федеративной Республики обеспечило бы решающую победу прозападных демократических партий. А так как только лично Сталин обладал достаточной силой воли и безжалостностью, чтобы заставить свой измученный народ вступить в схватку с демократическими странами, он и был единственным коммунистическим лидером, имеющим право на то, чтобы разделаться с советским сателлитом.
Когда Сталин совершал просчеты, как произошло в этот раз, то это случалось из-за его предположения, что его партнеры тоже действуют в рамках реальной политики, причем столь же хладнокровно, что и он сам. В годы, непосредственно следовавшие за окончанием войны, он явно полагал, что ему удастся либо их запугать, либо как минимум дать им понять, что любая попытка добиться уступок от Советского Союза окажется болезненной и продолжительной. Но он также в своих действиях исходил из того, что, когда настанет время урегулирования, Соединенные Штаты пойдут на это, исходя из оценки сложившейся ситуации, и над ними не будет довлеть прошлое. Сталин, казалось, был убежден, что ему не придется платить за грубое и бесцеремонное обращение с демократическими странами.
Все эти допущения оказались, как это ни печально, неверными. Соединенные Штаты не придерживались принципов Realpolitik, — по крайней мере, в том виде, как их понимал Сталин. Для американских руководителей моральные заповеди имели реальное значение, а юридические обязательства были полны смысла. Сталин, возможно, считал блокаду Берлина способом набрать очки для предстоящих переговоров по Германии, а то и возможностью заставить пойти на такие переговоры. А войну в Корее он, вероятно, рассматривал как проверку пределов, до которых могла бы дойти политика сдерживания. Но Америка противостояла этим актам агрессии отнюдь не во имя защиты сферы государственных интересов, а во имя принципов; Америка напрягла все свои силы, чтобы ответить на оскорбление, нанесенное универсальному принципу, а не в ответ на нарушение местного статус-кво.
Точно так же, как в 1945 году, когда Сталин отнесся к доброй воле Америки как к некоей неизмеримой величине, так и в 1952 году он недооценил пределы разочарования его действиями на протяжении прошедшего периода времени. В период с 1945 по 1948 год руководители Америки были готовы пойти на урегулирование с Советским Союзом, но не желали оказывать, да и были еще не в состоянии саккумулировать массированное давление на Сталина, которое он воспринял бы серьезно. К 1952 году Сталин уже воспринимал давление со стороны Америки достаточно серьезно, но к этому моменту он сумел убедить американских руководителей в своем вероломстве. И потому они восприняли его заход как очередной тактический прием в сражении холодной войны, которая могла окончиться либо победой, либо поражением. Компромисс со Сталиным больше не стоял на повестке дня.
Для инициативы Сталина трудно было выбрать более неподходящее время. «Мирная нота» Сталина появилась менее чем за восемь месяцев до президентских выборов, в которых Трумэн как действующий президент участия не принимал. Даже если бы случилось нечто совершенно невероятное, то есть Трумэн с Ачесоном захотели бы провести переговоры со Сталиным, то у них не хватило бы времени завершить этот процесс.
Для администрации Трумэна «мирная нота» в любом случае предлагала меньше, чем это казалось на первый взгляд. Проблема заключалась не в условиях, которые можно было бы отрегулировать, а в том, каким, судя по этой ноте, видится мир. Германии предстояло стать нейтральной, но вооруженной, причем с ее территории в течение года должны были быть выведены все иностранные войска. И все же каково было точное значение этих терминов? Каким должно было бы быть определение «нейтралитета» и кто будет наблюдать за его соблюдением? Не получит ли Советский Союз постоянного голоса в германских делах, а быть может, и права вето во имя сохранения нейтрального статуса Германии? И в какие места будут выведены иностранные войска? Для западных оккупационных войск ответ был четок и ясен — в Европе не было подходящего места для базы. В 1950-е годы Франция, возможно, и была бы готова принять значительные американские силы, но ненадолго и не без оговорок. Да и американский конгресс не одобрил бы подобной передислокации в случае образования нейтральной, буферной зоны между советскими и американскими войсками. В то время как американские войска должны были бы вернуться в Америку, советские вооруженные силы должны будут только отойти к польской границе, то есть на 160 километров к востоку. Короче говоря, буквальное выполнение предложения Сталина предусматривало бы демонтаж НАТО, только что возникшей организации, в обмен на уход советских войск на расстояние всего 160 км.
Даже если бы статья о выводе войск подразумевала, что советские войска должны были бы вернуться на советскую территорию, возникли бы новые осложнения. Так как вряд ли любой из режимов стран-сателлитов мог бы выжить без присутствия советских войск или гарантии осуществления советской интервенции в случае восстания. Согласился ли бы Сталин на запрет повторного введения советских войск в Восточную Европу в случае, если бы свергалось коммунистическое правительство? В условиях 1952 года ответ на вопрос напрашивался сам собой. Демократические лидеры и представить себе не могли — и были абсолютно правы, — что Сталин, старый большевик, согласится на такие пертурбации.