Какой бы неубедительной ни была политическая подоплека, позволившая первоначально сделать предложение по поводу плотины, сам способ отзыва американского предложения вызвал большой кризис. Французский посол в Вашингтоне Морис Кув де Мюрвиль (который потом станет у де Голля министром иностранных дел) точно предсказал то, что и должно было произойти: «Они что-нибудь сделают с Суэцем. Это единственный способ для них задеть за живое западные страны»[745].
Выступая перед огромной толпой в Александрии 26 июля 1956 года, Насер дал ответ Даллесу, облекая свой выпад в форму призыва к арабскому национализму:
«Это, о сограждане, есть битва, в которую мы теперь вовлечены. Это битва против империализма, методов и тактики империализма, и битва против Израиля, авангарда империализма…
Арабский национализм делает успехи. Арабский национализм празднует победу. Арабский национализм движется вперед; он знает свою дорогу, и он знает свою силу. Арабский национализм знает, кто его враги и кто его друзья…»[746]
Преднамеренно бросая вызов Франции, он заявлял толпе: «Мы никогда не скажем, что битва в Алжире это не наша битва». В середине речи он произнес имя Фердинанда де Лессепса, француза, построившего Суэцкий канал. Оно было сигналом для египетских вооруженных сил взять в свои руки контроль над каналом. Это позволило Насеру ближе к концу выступления объявить разъяренной толпе: «В данный момент, когда я с вами говорю, некоторые ваши братья-египтяне… начали брать в свои руки компанию по эксплуатации канала и ее имущество и осуществлять контроль над судоходством на канале — на канале, расположенном на египетской территории, который… является частью Египта и который принадлежит Египту»[747].
Различия в подходах среди демократических стран, которые были характерны для начального периода Суэцкого кризиса, накладывают негативный отпечаток на их реакцию на это событие. Иден, поднявшийся в предыдущем году до поста премьер-министра после столь долгого ожидания, с точки зрения его темперамента не подходил для принятия решений под давлением обстоятельств. Быть непосредственным преемником Черчилля оказалось довольно тяжким бременем, дело осложнялось еще и тем, что за Иденом утвердилась репутация сильного человека, хотя в действительности британский премьер был слаб и психологически, и даже физически. Всего за несколько месяцев до этого он перенес серьезную операцию, и ему требовалось постоянное медицинское лечение. Более того, Иден был заложником периода своего становления. Свободно владея арабским, он рос в период британского господства на Ближнем Востоке, поэтому был готов остановить Насера, если понадобится, даже в одиночку.
Франция была еще более враждебна к Насеру. Основные ее интересы в арабском мире были сосредоточены в Марокко и Алжире, причем первое было французским протекторатом, а второй стал заморским департаментом Франции, в котором проживал миллион французов. Обе североафриканские страны находились в процессе достижения независимости, и в этом плане политика Насера придавала им эмоциональную и политическую поддержку. Советская сделка по продаже оружия породила перспективу превращения Египта также и в канал для поставки вооружения алжирским партизанам. «Все это находится в работах Насера, так же как гитлеровская политика зафиксирована в «Майн кампф», — заявлял новый премьер-министр Франции Ги Молле. — Насер мечтает восстановить завоевания ислама»[748].
Аналогия с Гитлером была не совсем уместной. Делая намек на то, что насеровский Египет решился покорять чужие страны, Ги Молле объявлял незыблемыми границы ближневосточных государств, которые арабскими националистами не признавались. Границы внутри Европы — за исключением границ на Балканах — отражали в своей основе общность истории и культуры. В противоположность этому границы на Ближнем Востоке проводились иностранными, зачастую европейскими державами в конце Первой мировой войны, чтобы облегчить их господство над регионом. В представлении арабских националистов, эти границы противоречили интересам арабской нации и отвергали общность арабской культуры. Устранение их не означало установления господства одной нации над другой; это был способ создания арабской нации, точно так же Кавур объединил Италию, а Бисмарк создал Германию из множества суверенных государств.
Какой бы неточной ни была эта аналогия, но стоило Идену и Молле поднять свой флаг на мачте корабля, сражающегося с умиротворением, как стало ясно, что они не отступят. Они, в конце концов, принадлежали к тому поколению, которое воспринимало умиротворение как смертный грех, а Мюнхен — как вечный упрек. Сравнение какого-либо лидера с Гитлером или даже с Муссолини означало, что они пересекли черту, за которой уже невозможен компромисс. Они должны или победить, или отказаться от претензий на верховенство — в первую очередь в собственных глазах.
Реакция Идена и Молле на национализацию Суэцкого канала была бурной. На следующий день после речи Насера Иден направил Эйзенхауэру телеграмму: «Если мы не (займем твердую позицию), наше влияние и ваше на Ближнем Востоке будет, по нашему убеждению, окончательно подорвано»[749]. Через три дня в палате общин Иден отрезал любую возможность отступления:
«Никакие меры будущего функционирования этого великого международного водного пути не могут быть признаны правительством Ее Величества, если они оставляют его под ничем не ограниченным контролем одной державы, которая, как показали недавние события, способна эксплуатировать его исключительно в интересах национальной политики»[750].
Франция была не менее твердой. 29 июля французский посол в Лондоне проинформировал британского министра иностранных дел о том, что Франция готова предоставить свои вооруженные силы под британское командование и вывести войска из Алжира для совместных действий против Египта[751].
Когда Даллес 1 августа прибыл в Лондон для консультаций, он, казалось, тоже разделял эту точку зрения. Заявляя, что контроль одной страны над Суэцким каналом является неприемлемым, особенно если этой страной был Египет, он настоятельно потребовал, чтобы «был найден способ заставить Насера выплюнуть то, что он пытается проглотить. …Мы должны предпринять реальные усилия, чтобы общественное мнение с одобрением отнеслось к международному управлению каналом. …Следовало бы сделать возможным формирование настолько отрицательного мирового общественного мнения в отношении Насера, чтобы тот оказался в изоляции. А затем, если потребуется предпринять военную операцию, она будет иметь больше шансов на успех и не повлечет за собой серьезных последствий, чем если бы она была предпринята без предварительной подготовки»[752].
Даллес предложил в течение двух недель собрать в Лондоне конференцию по вопросам мореплавания и судоходства в составе 24 главных морских наций и выработать систему международного свободного судоходства по Суэцкому каналу.
Призыв Даллеса к конференции стал началом путаного, а для Великобритании и Франции сводящего с ума и в итоге чреватого унижением процесса. Даже первый шаг Даллеса был попыткой соединить лексику непримиримости с дипломатией бесплодной траты времени. Почти сразу же стало ясно, что между союзниками нет единодушия в отношении кризиса. Иден и Молле воспринимали свержение или унижение Насера как некую самоцель, в то время как Эйзенхауэр и Даллес рассматривали кризис через призму долгосрочных отношений с арабским миром. Обе стороны действовали, основываясь на ошибочных предпосылках: Иден и Молле действовали так, будто конец Насера восстановит ситуацию, которая существовала до его прихода к власти; Эйзенхауэр и Даллес, казалось, верили в то, что если не Насер, то какой-либо иной националистический лидер в регионе все же может быть вовлечен в создание ближневосточной системы безопасности по типу НАТО. Они также считали, что военные действия против Насера раздуют пожар арабского национализма так, что западное влияние будет разрушено на жизнь целого поколения, — и это был гораздо более мрачный сценарий, чем потеря контроля над Суэцким каналом.
Ни одно из этих предположений не оказалось верным. Насеровский Египет исчез навсегда. Другие националистические лидеры, сформировавшие себя по образцу Насера, не поддавались соблазнительному пению политики сдерживания. Их главным переговорным плюсом была холодная война как таковая, которую они в той же степени эксплуатировали, в какой и осуждали. А самым существенным оказался вопрос о том, что больше раздует пламя национализма — победа Насера или его поражение.
Сугубо с аналитической точки зрения Америка должна была бы согласиться с пониманием Великобритании и Франции, что насеровский вариант воинствующего национализма является непреодолимым препятствием для конструктивной ближневосточной политики. Наглядная демонстрация того, что опора на советское оружие никаких положительных результатов не принесет, могла бы предотвратить десятилетия беспорядков в развивающемся мире. С этой точки зрения было бы желательно запугать Насера. Однако, добившись его разгрома, Соединенные Штаты не смогли бы участвовать в восстановлении британского и французского колониального господства. Америке следовало бы отойти от своих союзников — если бы это оказалось абсолютно необходимым — не в начале Суэцкого кризиса, а после его успешного завершения. За демонстрацией того, что расчет на советскую поддержку оказался для Египта гибельным, нужно было бы оказать поддержку разумных националистических целей умеренного преемника Насера — примерно так, как Америка отреагировала на Садата в 1970-е годы.