Не улучшила Америка и своего положения среди остальной части неприсоединившихся стран. В течение нескольких месяцев с момента Суэцкого кризиса Америка была ничем не лучше Великобритании среди неприсоединившихся стран. Дело было не в том, что большинство неприсоединившихся стран вдруг почему-то стали проявлять враждебность по отношению к Соединенным Штатам, как только они осознали свои возможности в плане рычага воздействия. Эти страны, если говорить о Суэцком кризисе, помнили не то, что Соединенные Штаты поддержали Насера, а то, что Насер добился успеха благодаря своей ловкости в натравливании сверхдержав друг на друга. Суэцкий кризис также впервые послужил неприсоединившимся странам базовым уроком основополагающих истин холодной войны. Они поняли, что оказание давления на Соединенные Штаты обычно приводило к заверениям с их стороны в добром отношении и к попыткам снять источник недовольства, в то время как попытки давления на Советский Союз могли оказаться рискованными, так как неизменным ответом Советского Союза была мощная порция противодействия.
На протяжении десятилетий после Суэцкого кризиса эти тенденции в значительной степени усилились. Суровое осуждение американской политики превратилось в ритуал конференций неприсоединившихся стран. Осуждение советских действий в заключительных декларациях периодически проводимых встреч неприсоединившихся стран было весьма редким и осмотрительным. Поскольку статистически невероятно, что Соединенные Штаты всегда были неправы, направленность Движения неприсоединения должна была отражать расчет интересов, а не моральное осуждение.
Наиболее глубокие последствия Суэцкий кризис вызвал по обеим сторонам разграничительной линии в Центральной Европе. Анвар Садат, главный пропагандист Египта того времени, писал 19 ноября:
«Сегодня в мире есть только две великие державы, Соединенные Штаты и Советский Союз. …Ультиматум поставил Великобританию и Францию на свое место как держав и не крупных, и не сильных»[781].
Союзники Америки сделали тот же вывод. Суэцкий кризис заставил их осознать, что один из основополагающих принципов Североатлантического альянса — совпадение интересов Европы и Соединенных Штатов — верен в лучшем случае лишь частично. С этого момента довод в пользу того, что Европе не нужно ядерное оружие, поскольку она всегда может рассчитывать на американскую поддержку, наталкивался на воспоминания о Суэцком канале. Конечно, Великобритания всегда имела независимый потенциал сдерживания. Что же касается Франции, то статья во французской ежедневной газете «Ле попюлер» от 9 ноября 1956 года отразила то, что потом стало твердым убеждением Франции: «Французское правительство, без сомнения, вскоре примет решение о производстве ядерного оружия. …Советская угроза применения ракет рассеяла все выдумки иллюзии»[782].
Не только участники событий в Суэце ощутили на себе удары от чересчур резкого размежевания Америки со своими союзниками. Канцлер Аденауэр, лучший из друзей Америки в послевоенной Европе, какого только можно себе представить, откровенно восхищался Даллесом. Но даже он рассматривал дипломатическую деятельность Америки вокруг Суэцкого канала как потенциальное предостережение относительно возможности достижения глобальной договоренности между Соединенными Штатами и Советским Союзом, платить за которую придется в конце концов Европе.
Аденауэр оказался в Париже 6 ноября, в тот самый день, когда Иден и Ги Молле решили уступить американскому давлению. Как сообщает французский министр иностранных дел Кристиан Пино, Аденауэр сказал:
«Франция и Англия никогда не будут державами, сравнимыми с Соединенными Штатами и Советским Союзом. Германия тоже не будет. Для них остается единственный способ играть определенную роль в мире; а именно объединиться, чтобы появилась единая Европа. Англия для этого еще не созрела, но история с Суэцем поможет укрепить ее дух. Нам нельзя терять время: Европа станет вашим реваншем»[783].
Это заявление объясняет причины, стоящие за последующей выработкой совместной франко-германской политики, кульминацией которой явился заключенный в 1963 году договор о дружбе и консультациях де Голля с Аденауэром.
Великобритания, сделав в значительной степени те же выводы из анализа своей относительной слабости, что и Франция, поставила их на службу совершенно иной политике. Отвернувшись от европейского единства, Великобритания предпочла постоянное подчинение американцам. Еще до Суэца Великобритания вполне осознала свою зависимость от Соединенных Штатов, хотя и продолжала вести себя как великая держава. После Суэца она стала толковать «особые отношения» с Америкой как средство получения максимального влияния на решения, принимаемые в основном в Вашингтоне.
Наиболее пагубно Суэцкий кризис отразился на Советском Союзе. В течение года с момента зарождения «духа Женевы» Советский Союз умудрился проникнуть на Ближний Восток, подавить восстание в Венгрии и начать угрожать ракетным нападением на Западную Европу. На протяжении всего этого времени международное недовольство фокусировалось на Великобритании и Франции, в то время как гораздо более жестокое поведение Советского Союза в Венгрии нашло в лучшем случае лишь формальное осуждение.
Идеологические воззрения и личные качества Хрущева вынуждали его объяснять поведение Америки скорее слабостью, чем приверженностью высоким принципам. То, что началось как пробная продажа советского оружия Египту через Чехословакию, превратилось в крупный советский стратегический прорыв, который внес разлад в Североатлантический альянс и вызвал поворот развивающихся стран в сторону Москвы с целью добиться максимальных переговорных выгод. Хрущев был в эйфории. Приподнятое настроение кремлевского лидера влекло его в ошеломляющие гонки от одной конфронтации к другой, начиная с его Берлинского ультиматума 1958 года и кончая его унижением во время Кубинского ракетного кризиса 1962 года.
Но, несмотря на всю причиненную Суэцким кризисом боль, он стал знаком восхождения Америки по ступеням мирового лидерства. С чувством облегчения Америка воспользовалась Суэцем, чтобы отделить себя от союзников, которых она всегда считала ответственными за внесение неприятных для нее тенденций Realpolitik и за их ошибочную, с ее точки зрения, приверженность концепции баланса сил. Но жизнь такова, какая она есть, и Америке не позволяли оставаться непорочной. Суэц оказался посвящением Америки в реальное принятие на себя роли глобальной державы, одним из уроков которого стал тот факт, что свято место пусто не бывает, главный вопрос при этом не в том, так ли это, а в том, кем оно заполняется. Освободив Великобританию и Францию от их исторической роли на Ближнем Востоке, Америка обнаружила, что теперь ответственность за баланс сил в том регионе ложится прямо на ее плечи.
29 ноября 1956 года правительство Соединенных Штатов, приветствуя недавнюю встречу на высшем уровне Багдадского пакта руководителей стран Пакистана, Ирака, Турции и Ирана, заявило: «Угроза территориальной целостности или политической независимости странам́—членам пакта будет рассматриваться Соединенными Штатами со всей серьезностью»[784]. Это был способ дипломатов сказать, что Соединенные Штаты возьмут на себя роль защитника государств, входящих в организацию Багдадского пакта, роль, для которой Великобритания стала слишком слаба и слишком дискредитирована.
5 января 1957 года Эйзенхауэр направил послание конгрессу, запрашивая одобрение того, что стало известно под названием «доктрины Эйзенхауэра». Речь шла о тройственной программе для Ближнего и Среднего Востока, охватывающей экономическую помощь, содействие в военном отношении и защиту от коммунистической агрессии[785]. В послании о положении в стране от 10 января 1957 года Эйзенхауэр пошел еще дальше, объявив об обязанности Америки защищать весь свободный мир:
«Во-первых, жизненно важные интересы Америки распространяются на весь земной шар, охватывая оба полушария и каждый континент.
Во-вторых, у нас имеется общность интересов с каждой страной свободного мира.
В-третьих, взаимозависимость интересов требует приличествующего уважения прав и мира для всех народов»[786].
Попытка Америки дистанцироваться от Европы привела ее к необходимости принять на себя бремя защиты каждой свободной (то есть некоммунистической) страны в любом регионе земного шара. И хотя во время Суэцкого кризиса Америка по-прежнему пыталась справиться с двойственным характером равновесия в развивающемся мире через Организацию Объединенных Наций, в течение двух лет американские войска будут высажены в Ливане во исполнение «доктрины Эйзенхауэра». Десятилетием позже Америка будет сражаться в одиночку во Вьетнаме, причем большинство союзников дистанцируются от нее, прикрываясь в значительной степени аргументацией времен Суэцкого кризиса, составленной самой же Америкой.
Глава 22Венгрия: бунт на корабле империи
В 1956 году два хронологически совпавших события трансформировали послевоенную схему международных отношений. Суэцкий кризис ознаменовал конец эры невинности в рамках Западного альянса; с этого момента западные союзники никогда более не примут на веру свои же собственные декларации о некоей идеальной симметрии интересов. В то же самое время кровавое подавление венгерского восстания продемонстрировало, что Советский Союз намерен сохранить сферу собственных интересов, причем и силой, если понадобится, и разговоры об освобождении были всего лишь пустой болтовней. Не оставалось более сомнений, что холодная война будет продолжительной и преисполненной горечи, а враждебные друг другу армии так и будут стоять по обеим сторонам разграничительной линии в предвидимом будущем.