какую-либо роль на международной арене. Именно этот аспект споров относительно Вьетнама породил раны, оказавшиеся такими болезненными и такими труднозаживающими.
Редко когда последствия действий той или иной страны оказались бы столь далекими от первоначальных намерений. Во Вьетнаме Америка утеряла связь с основополагающим принципом внешней политики, сформулированным Ришелье еще три столетия назад: «…дело, которое должно быть поддержано, и сила, с которой надо его поддержать, должны находиться в геометрической пропорции друг к другу» (см. третью главу). Геополитический подход применительно к анализу национального интереса должен был бы отличаться по тому, что является стратегически важным, и по тому, что носит лишь периферийный характер. Следовало бы задать вопрос, почему Америка сочла для себя безопасным стоять в стороне, когда в 1948 году коммунисты завоевали значительную часть Китая, и восприняла как проблему своей национальной безопасности ситуацию в гораздо меньшей азиатской стране, лишившейся независимости 150 лет назад и никогда не обладавшей независимостью в нынешних границах.
Когда в XIX веке Бисмарк, признанный мастер Realpolitik, обнаружил, что два его ближайших союзника, Австрия и Россия, оказались на ножах из-за беспорядков на Балканах, находившихся в нескольких сотнях километров от границ Германии, то он ясно заявил, что Германия в связи с Балканами воевать не собирается. Для Бисмарка Балканы, по его словам, не стоили того, чтобы там сложил кости даже один-единственный померанский гренадер. Но Соединенные Штаты свои расчеты не поверяли подобного рода алгеброй. В XIX веке президент Джон Куинси Адамс, проницательный профессионал на внешнеполитическом фронте, предостерегал своих соотечественников, чтобы они не рисковали за рубежом в поисках «далеких монстров». И тем не менее вильсонианский подход к вопросам внешней политики не делал различия между подлежащими уничтожению монстрами. Универсалистски трактуя мировой порядок как таковой, вильсонианство не занималось анализом сравнительной важности отдельных стран. Америка была обязана сражаться за то, что являлось правым делом, независимо от местных обстоятельств и в отрыве от геополитики.
На протяжении всего XX века один президент за другим провозглашал отсутствие у Америки «эгоистических» интересов; получалось, что ее главной, если не единственной, международной целью является достижение всеобщего мира и прогресса. В этом духе Трумэн в инаугурационном обращении 20 января 1949 года торжественно подтвердил приверженность своей страны достижению цели построения мира, в котором «все страны и все народы могли бы свободно избирать для себя наиболее подходящую, с их точки зрения, систему правления…». Не преследовалось ничего похожего на национальный интерес в чистом виде: «Мы не искали для себя новых территорий. Мы никому не навязывали свою волю. Мы не просили для себя привилегий, которые бы не предоставляли другим». Соединенные Штаты «укрепляли бы свободолюбивые страны на случай опасностей агрессии» путем предоставления «военных консультаций и техники свободным нациям, желающим сотрудничать с нами в деле поддержания мира и обеспечения безопасности»[879]. Свобода каждой отдельной независимой нации становится национальной задачей для Соединенных Штатов, независимо от стратегической важности для Америки этих наций.
В своих двух инаугурационных обращениях Эйзенхауэр поднимал ту же тему, причем в еще более возвышенных выражениях. Он описывал мир, в котором опрокидывались троны, сметались с лица земли обширные империи и возникали новые нации. И посреди всего этого хаоса судьба возложила на Америку задачу защищать свободу, независимо от географических соображений и расчетов национального интереса. Поистине, Эйзенхауэр имел в виду, что подобные расчеты шли вразрез с системой американских ценностей, в рамках которой все нации и народы имеют равный статус: «Понимая, что дело защиты свободы, как и сама свобода, едино и неделимо, мы относимся ко всем континентам и народам с равным отношением и уважением. Мы отвергаем любые инсинуации о том, что та или иная раса, тот или иной народ в каком бы то ни было смысле ниже или являются одноразовым расходным материалом»[880].
Эйзенхауэр описывал внешнюю политику Америки как такую, какой нет ни у одной другой нации; она была скорее продолжением моральных обязательств Америки, чем результатом баланса рисков и выгод. Лакмусовой бумажкой американской политики была не столько ее осуществимость — считавшаяся само собой разумеющейся — сколько достойность. «Речь о том, что история не вверит на долгий срок защиту свободы нерешительным и слабым»[881]. Лидерство уже само по себе является моральным воздаянием; выгода Америки определялась в виде привилегии помогать другим стать в состоянии помочь самим себе. Подобным образом трактуемый альтруизм не мог иметь ни политических, ни географических границ.
В своем единственном инаугурационном обращении Кеннеди развивал дальше тему беззаветности и долга Америки перед миром. Объявляя свое поколение прямыми наследниками первой в мире демократической революции, он высокопарным языком обещал, что его администрация «не допустит медленного и последовательного обесценения тех самых прав человека, делу которых наша нация была предана всегда и которому мы преданы теперь как у себя в стране, так и во всем мире. Пусть знает каждая нация, независимо от того, желает она нам добра или зла, что мы заплатим любую цену, перенесем любые невзгоды, вынесем любые тяготы, поддержим любого друга и выступим против любого врага, чтобы обеспечить сохранение и успех дела свободы»[882]. Всеобъемлющие обязательства Америки, носящие глобальный характер, не были привязаны к каким-то конкретным интересам национальной безопасности и не делали исключений для какой-либо страны или региона. Красноречивые утверждения Кеннеди были прямо противоположны девизу Пальмерстона, гласившему, что у Великобритании нет друзей, а есть только интересы. Америка же в деле защиты свободы не имела интересов, а имела только друзей.
К инаугурации Линдона Б. Джонсона 20 января 1965 года превалировало устоявшееся мнение, выразившееся в предположении о том, что обязательства Америки за рубежом, естественным образом вытекающие из демократической системы правления, полностью стерли грань между внутренними и международными обязательствами. Для Америки, как утверждал Джонсон, нет чужих среди тех, кто находится в безнадежном положении: «Ужасающие опасности и беды, которые мы когда-то называли «чужими», теперь постоянно живут среди нас. И если должны быть принесены в жертву американские жизни, если должны быть потрачены американские ценности в странах, о которых нам почти ничего неизвестно, то такова цена, которую затребовала та перемена в силу нашей убежденности и наличия у нас бремени моральных обязанностей высшего плана»[883].
Много позднее стало модно цитировать подобные заявления в качестве примеров высокомерия силы или как лицемерные предлоги для претензий Америки на господство. Этакий легкий цинизм неверно толкует сущность американского политического кредо, которое является в какой-то мере как бы «наивным» и самой своей наивностью дает стимул для чрезвычайных усилий. Большинство стран вступает в войну ради отражения конкретных, четко определяемых угроз собственной безопасности. В нынешнем столетии Америка вступала в войну — начиная с Первой мировой войны и кончая войной 1991 года в Персидском заливе — в основном ради того, что ей представлялось моральными обязательствами по отражению агрессии или устранению несправедливости в качестве опекуна коллективной безопасности.
Это обязательство особенно остро ощущалось тем поколением американских руководителей, которое в юности стало свидетелем трагедии Мюнхена. Им глубоко в душу запал урок о том, что неспособность противостоять агрессии — где и когда бы она ни случилась — предопределяет с абсолютной точностью вероятность того, что ее придется отражать позднее и при гораздо худших обстоятельствах. Начиная с Корделла Халла все государственные секретари высказывались на эту тему. Это был единственный пункт, по которому существовало согласие между Дином Ачесоном и Джоном Фостером Даллесом[884]. Геополитический анализ конкретных опасностей, порождаемых коммунистическим завоеванием отдаленной страны, считался второстепенным в свете двух лозунгов абстрактного противостояния агрессии и предотвращения дальнейшего распространения коммунизма. Победа коммунистов в Китае подкрепила убежденность американских политических деятелей в том, что дальнейшее распространение коммунизма недопустимо.
Документы по вопросам внешней политики и официальные заявления того периода показывают, что такого рода убеждение в основном не вызывало возражений. В феврале 1950 года, за четыре месяца до начала Корейского конфликта, Совет национальной безопасности в директиве № 64 сделал вывод о том, что Индокитай является «ключевым районом Юго-Восточной Азии и что он находится под непосредственной угрозой»[885]. Этот меморандум представлял собой дебют так называемой «теории домино», предсказывавшей, что в случае падения Индокитая Бирма и Таиланд вскоре последуют за ним и что «баланс сил в Юго-Восточной Азии подвергнется серьезнейшей опасности»[886].
В январе 1951 года Дин Раск объявил, что «игнорировать следование нынешнему курсу на пределе возможностей окажется губительным для наших интересов в Индокитае и, соответственно, в остальной части Юго-Восточной Азии»[887]