В самом начале своего президентского срока Никсон, возможно, и обратился бы к конгрессу, очертил бы свои идеи относительно почетного окончания войны во Вьетнаме и попросил бы их одобрения, подчеркнув, что из-за продолжающейся войны у него не останется иного выбора, кроме одностороннего ухода, какими бы ужасными ни были последствия. Никсон отклонил совет по этому поводу по двум причинам. Во-первых, он рассматривал такой шаг как отказ от ответственности, возложенной на него как на президента. Во-вторых, отработав в течение шести лет членом конгресса, он был убежден — и почти наверняка был прав — в том, что конгресс обязательно избежит ясно выраженного решения и даст ему — в лучшем случае — весьма двусмысленное одобрение, подстрахованное таким количеством условий, что лишь усугубит проблему.
Поначалу Никсон не решался нанести удар по вьетнамской системе снабжения. Отношения с Советским Союзом и Китаем, по-прежнему остававшиеся непрочными, могли еще больше ухудшиться, и взаимоотношения в рамках треугольника, которые позднее придали американской внешней политике столь необходимую гибкость, могли бы сложиться гораздо позже или вовсе были бы сорваны. Подорванные надежды общественности на ослабление напряженности во Вьетнаме могли бы далее воспламенить пыл участников движения за мир. Результат военных действий выглядел слишком неопределенным, а внутренние последствия могли оказаться неуправляемыми. При этом «стратегия прорыва» могла встретить столь сильное сопротивление со стороны ближайших советников Никсона, что ее можно было бы претворить в жизнь только после перетряски кабинета, а такого рода трата президентской энергии могла бы лишь помешать осуществлению жизненно важных инициатив долгосрочного характера.
Американский народ, похоже, требовал от своего правительства одновременного достижения двух несовместимых целей: им хотелось, чтобы война окончилась и чтобы Америка не капитулировала. Эти двойственные чувства разделялись также и Никсоном, и его советниками. Стремясь провести американскую политику через это море противоречий, Никсон избрал третий вариант — так называемый путь «вьетнамизации» — и не потому, что, по его мнению, это был некий «бог из машины», своеобразная палочка-выручалочка в трудной ситуации, а потому, что, согласно его суждению, это был относительно безопасный способ сохранить равновесие между тремя ключевыми составляющими выпутывания Америки из Вьетнама. Речь идет о поддержании морального состояния внутри Америки на должном уровне, предоставлении Сайгону шанса честно прочно встать на ноги и обеспечении стимула для Ханоя к урегулированию вопросов. Поддержание всех этих трех сложно сочетающихся политических факторов в каком-то управляемом формате стало бы решающей проверкой умения Америки выпутаться из Вьетнама.
Американскую общественность следовало бы успокоить выводами американских войск и серьезными усилиями на переговорах; Южный Вьетнам смог бы получить подлинную возможность защищать себя при помощи крупномасштабной американской помощи и подготовки персонала; Ханою же был бы предложен как пряник в виде мирных инициатив, так и кнут в форме периодических акций возмездия, которые привели бы к его истощению и служили бы предупреждением о том, что сдержанность Америки имеет границы. Будучи сложной стратегией, «вьетнамизация», так или иначе, таила в себе огромный риск того, что она может не сработать в плане синхронизации трех элементов стратегии. Просто не хватит времени, и вся эта политика закончится громким провалом. Само это мероприятие было в лучшем случае ненадежным, поскольку каждый уход поощрял бы Ханой, а каждый прощальный выстрел подогревал бы движение за мир.
В направленной мною памятной записке Никсону от 10 сентября 1969 года, значительная часть которой была подготовлена Энтони Лейком, тогда являвшимся моим старшим помощником, позже занимавшим пост советника по национальной безопасности президента Клинтона, я обратил внимание на все риски, связанные с «вьетнамизацией»[975]. Если «вьетнамизация» потребует слишком много времени, как утверждалось в памятной записке, общественное беспокойство могло бы скорее возрасти, чем ослабнуть. В таком случае администрация окажется на ничейной территории между «ястребами» и «голубями» — слишком много дающей противнику, с точки зрения «ястребов», и слишком воинственной, с точки зрения «голубей». Правительственные заявления, рассчитанные на то, чтобы умиротворить обе эти группы, возможно, и «собьют с толку Ханой, но также и закрепят его на позиции выжидания нашего ухода»:
«…«Вьетнамизация» превратится во все более серьезную проблему по мере нашего следования по этому пути.
— Вывод войск США превратится в нечто подобное соленым арахисовым орешкам для американской публики: чем больше американских войск отправится домой, тем больше она будет требовать возврата остальных. Это в конечном счете может завершиться требованиями одностороннего ухода — возможно, в течение года.
— Чем больше войск будет выведено, тем больше это придаст уверенности Ханою…
— Каждый выводимый солдат США будет в относительном плане представлять все большую важность для осуществления усилий на Юге, поскольку будет представлять собой более значительный процент сил США, чем его предшественник…
— Станет все труднее и труднее поддерживать моральный уровень тех, кто остается, не говоря уже об их матерях.
— «Вьетнамизация» может не привести к снижению потерь в войсках США вплоть до самых окончательных этапов, так как наш уровень потерь может не соотноситься с общей численностью американских войск в Южном Вьетнаме. Чтобы убивать примерно 150 солдат США в неделю, противник должен атаковать лишь незначительную часть наших сил…»[976]
В памятной записке утверждалось, что если все это соответствует действительности, то Ханой сосредоточит свои усилия на том, чтобы нанести Соединенным Штатам психологическое, а не военное поражение; он будет затягивать войну, загонять переговоры в тупик и выжидать, как будет разворачиваться ситуация внутри Америки, — это предсказание в общем и целом оказалось верным.
Памятная записка предвидела многие из наших будущих трудностей, но на нее не обратили никакого внимания. С одной стороны, хотя она и была передана президенту, я не проследил за ее прохождением в Овальный кабинет. В Вашингтоне идеи без рекламы не работают. Авторы меморандумов и памятных записок, не желающие за них бороться, скорее всего, увидят потом в своих словах оправдания задним числом, а не руководство к действию. Отступив перед решительным противостоянием и внутренними беспорядками, которые могла бы повлечь за собой альтернатива попытки подталкивания столкновения с Ханоем, я так и не настоял на тщательном рассмотрении этого варианта. Да и президент не стал их изучать, несомненно, по этой же самой причине. У Никсона не было стимула пересматривать ранее принятое решение в пользу «вьетнамизации», коль скоро ни одно из государственных учреждений, имеющих отношение к Вьетнаму, не высказало никаких возражений. А их не последовало в первую очередь потому, что они были до такой степени выбиты из колеи демонстрациями, что были не в силах выйти в опасную зону передовой.
Я переосмыслил все мучения выбора, чтобы показать, что к тому времени, как Никсон вступил в должность, во Вьетнаме любой выбор был одинаково плох. Тот факт, что «вьетнамизация» может оказаться мучительно трудной, не делал другие варианты более привлекательными. Эта фундаментальная истина ускользала от внимания критиков вьетнамской войны, как она ускользала от внимания значительной части американского общества и в других случаях: внешняя политика зачастую влечет за собой принятие решений в условиях выбора между плохим и плохим. Выбор, перед лицом которого стоял Никсон во Вьетнаме, надо было делать между противными вариантами. После 20 лет сдерживания Америка платила свою цену за перенапряжение. Не оставалось вообще никаких выборов.
Хотя «вьетнамизация» была рискованным курсом, в целом она была наилучшим из всех имеющихся. Она имела то преимущество, что постепенно приучала американский и южновьетнамский народы к неизбежности ухода Америки. И если бы в процессе неумолимого сокращения численности американских сил Америке удалось бы укрепить Южный Вьетнам, — а администрация Никсона надеялась именно на это, — цели Америки были бы достигнуты. Если бы ей не удалось это сделать и единственным оставшимся вариантом был бы односторонний уход, то окончательное выпутывание могло бы произойти после того, как американские силы во Вьетнаме уменьшились бы до такого, который сократил бы до минимума риски хаоса и унижения.
По мере претворения этой политики в жизнь Никсон преисполнился решимости сделать крупное усилие в направлении переговоров и попросил меня заняться этим делом. Французский президент Жорж Помпиду дал краткое резюме того, что меня ожидало впереди. Поскольку его аппарат взял на себя организационные мероприятия, связанные с моими секретными переговорами в Париже с северными вьетнамцами, я кратко информировал его после каждого раунда переговоров. Во время одного из таких случаев, когда я был в удрученном состоянии по поводу, казалось бы, непреодолимого тупика, Помпиду заметил сухим, как бы ничего не значащим тоном: «Вы обречены на успех».
Государственные лица не выбирают конкретное время служения своей стране и стоящие перед ними задачи. Если бы я обладал в данном вопросе правом выбора, я бы безусловно предпочел более покладистого партнера по переговорам, чем Ле Дык Тхо. Опыт усилил то, чему обучила идеология его самого и его коллег по ханойскому политбюро, — что партизанская война знает только победу или поражение, но не компромисс. На ранних этапах «вьетнамизация» не производила на него никакого впечатления. «Как вы можете рассчитывать взять верх при помощи одной только южновьетнамской армии, если она не смогла победить при содействии 500 тысяч американцев?» — спрашивал до преде