увствуют себя не совсем спокойно в вопросе о концепции национального интереса, в отличие от, скажем, руководителей Великобритании, Франции или Китая. Даже при наличии наиболее оптимальных и спокойных обстоятельств потребовалась бы большая часть президентского срока для создания внешнеполитической традиции, основанной на подходе Никсона.
В течение своего первого срока пребывания на посту президента Никсон почти не имел возможности взять на себя такого рода просветительскую задачу, так как общество разрывалось из-за протестов и убеждения в том, что правительство Соединенных Штатов занимается одной лишь коммунистической угрозой. С самого начала второй президентский срок Никсона оказался под ударом «Уотергейта». Любой президент, которому грозит импичмент, вряд ли может быть воспринят как руководитель, старающийся предпринять усилия по переделке традиционного мышления.
Дело заключалось еще и в том, что Никсон и его соратники выдвинули подобный подход в такой форме, которая звучала резким диссонансом американским идеологическим традициям. За 20 лет до этого Джон Фостер Даллес облачил свои реалистичные расчеты в риторику исключительности; а 10 лет спустя Рональд Рейган двинул американскую общественность на поддержку внешнеполитической линии, которая в оперативных деталях не слишком сильно отличалась от линии Никсона, придав ей идеалистические формы. Поскольку Никсон занимал свой пост в эру Вьетнама, его дилемма заключалась в том, что риторика в стиле Даллеса — или, соответственно, Рейгана — подливала бы масло в огонь. Да и в более спокойные времена Никсон был слишком умным, чтобы взять на вооружение риторику в стиле Даллеса или Рейгана.
Поскольку достижения внешней политики Никсона считаются само собой разумеющимися, а опасности, которых с ее помощью удалось избежать, уменьшились, подход к делу Никсона (а также и мой) оказался все более противоречивым. Если бы не было «Уотергейта», Никсону, не исключено, удалось бы сплотить страну вокруг своего стиля дипломатии и показать, что это фактически самый реалистичный способ отстаивания американского идеализма. Но сочетание Вьетнама и «Уотергейта» помешало возникновению нового консенсуса. Даже несмотря на то, что Никсону удалось, невзирая на трагедию Индокитая, вывести свою страну на главенствующие международные позиции, второй срок его президентства стал свидетелем жарких дебатов по поводу роли его страны в мире, и особенно по поводу ее отношения к коммунизму.
Глава 29Разрядка и неудовлетворенность от нее
Избавив Соединенные Штаты от деморализующего кровопролития во Вьетнаме и переключив внимание народа на международные вопросы более широкого плана, администрация Никсона сосредоточилась на том, что она в какой-то мере высокопарно называла «структурой мира». Отношения в рамках треугольника между Соединенными Штатами, СССР и Китаем открыли двери для целого ряда крупных прорывов: окончания войны во Вьетнаме, договоренности о гарантированном доступе в разделенный Берлин, резкого сокращения советского влияния на Ближнем Востоке и начала арабо-израильского мирного процесса, а также Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (завершенного при администрации Форда). Каждое из этих событий оказывало воздействие на все прочие. Увязка действовала по принципу неизбежности возмездия.
Разрядка придала новую жизнь европейской дипломатии, театру внешнеполитической деятельности, буквально оказавшемуся на точке замерзания после окончательной консолидации сфер влияния Востока и Запада в 1961 году. Пока Вилли Брандт не был избран канцлером в сентябре 1969 года, все западногерманские правительства последовательно настаивали на том, что единственное законное германское правительство находится в Бонне. Федеративная Республика отказывалась признавать восточногерманский режим и порывала дипломатические отношения со всеми правительствами (за исключением России), шедшими на такое признание, — в силу так называемой доктрины Хальштейна.
После сооружения Берлинской стены в 1961 году вопрос объединения Германии стал исчезать из повестки дня переговоров между Востоком и Западом, а германское стремление к единству было временно заморожено. В эти годы де Голль решил прозондировать возможность ведения переговоров с Москвой независимо от Соединенных Штатов посредством провозглашения политики «разрядки, согласия и сотрудничества» с Восточной Европой. Он возлагал надежды на то, что, если Москва будет воспринимать Европу как самостоятельно действующую сторону, а не как американского сателлита, кремлевские руководители, с учетом наличия у них проблем с Китаем, возможно, будут вынуждены ослабить свою хватку, которой они удерживали Восточную Европу. Де Голль хотел бы, чтобы Западная Германия в какой-то мере отошла от Вашингтона и последовала за Францией в ее дипломатических акциях по отношению к Советам.
Анализ, сделанный де Голлем, был совершенно верен, но он переоценивал возможности Франции в использовании меняющейся международной обстановки. Федеративная Республика не была настроена поворачиваться спиной к могущественной Америке. Тем не менее концепция де Голля нашла определенный отклик у некоторых западногерманских лидеров, которые пришли к мысли, что Федеративная Республика обладает такими козырными картами в переговорных процессах, которых нет у Франции. Брандт, являвшийся министром иностранных дел, когда генерал разыгрывал свой гамбит, понял, что лежало в основе представлений де Голля. Как вспоминает он, те немцы, которые поддержали инициативу де Голля «не смогли уяснить, что генерал не собирается претворять в жизнь их мечту о европейских силах ядерного устрашения (он твердо отверг германское участие в них). Они также не обратили внимания на тот факт, что он занимался разработкой такой политики разрядки, которую никогда бы не поддержало правое крыло Союза (германской консервативной партии) и которая во многих отношениях прокладывала дорогу нашей будущей «Ostpolitik», восточной политике»[1023].
Советское вторжение в Чехословакию положило конец инициативе де Голля, но, по иронии судьбы, открыло дорогу Брандту, когда в 1969 году настал его черед быть западногерманским руководителем.
Брандт тогда выдвинул сенсационный для того времени тезис о том, что, поскольку надежда на Запад завела страну в тупик, объединение Германии может быть достигнуто путем германского сближения с коммунистическим миром. Он настаивал на том, чтобы его страна признала восточногерманский сателлит, согласилась с польской границей (по линии Одер — Нейсе) и улучшила отношения с Советским Союзом. А когда ослабнет напряженность в отношениях между Востоком и Западом, Советский Союз, возможно, окажется менее жестким в вопросах объединения. По крайней мере, могут быть значительно улучшены условия жизни восточногерманского населения.
Изначально администрация Никсона с серьезной настороженностью отнеслась к тому, что Брандт называл «Ostpolitik». Поскольку каждое германское государство стремилось соблазнить другое, они могли, в конце концов, сойтись на какой-нибудь националистической, нейтралистской программе, как опасались Аденауэр и де Голль. Федеративная Республика обладала более привлекательной политической и социальной системой; у коммунистов было преимущество: если их государство однажды признают, то этот факт станет необратимым, кроме того в их руках находился ключ к объединению. Более того, администрация Никсона опасалась за единство Запада. Де Голль уже разорвал объединенный фронт Запада против Москвы, выведя Францию из НАТО и проводя собственную политику разрядки с Кремлем. Вашингтон с дрожью представлял себе некое явление Западной Германии, вырывающейся на волю и действующей самостоятельно.
И тем не менее, чем бо́льшие темпы набирала инициатива Брандта, тем больше Никсон и его соратники стали понимать, что, несмотря на все перипетии восточной политики, альтернатива была еще рискованнее. Уже стало до предела ясно, что доктрина Хальштейна нежизнеспособна. К середине 1960-х годов сам Бонн вынужден был ее откорректировать применительно к восточноевропейским коммунистическим правительствам на основании неубедительного довода о том, что они не обладают свободой самостоятельного принятия решений.
Проблема, однако, оказалась гораздо глубже. В 1960-е годы и в голову не могло прийти, что Москва позволит своему восточногерманскому сателлиту рухнуть без какого-либо большого кризиса. А любой кризис, который мог бы оказаться результатом настоятельного стремления Германии к осуществлению своих национальных чаяний — или мог быть воспринят подобным образом, — нес в себе мощный потенциал для разрушения западного альянса. Ни один из союзников не пожелал бы пойти на риск развязывания войны ради объединения страны, ставшей причиной их страданий в военное время. Никто не рванул на баррикады, когда Никита Хрущев пригрозил передать пути доступа в Берлин под контроль восточногерманских коммунистов. Все без исключения западные союзники смирились с сооружением стены, разделившей Берлин и ставшей символом разделенной Германии. В течение многих лет демократические страны на словах выступали в защиту идеи германского единства, но ничего не делали ради ее осуществления. Этот подход исчерпал все пределы своих возможностей. Германская политика Североатлантического альянса терпела крах.
Поэтому Никсон и его советники пришли к признанию восточной политики как необходимости, даже считая, что Брандт — в отличие от Аденауэра — никогда не был эмоционально близок Североатлантическому альянсу. Существовали только три державы, способные нарушить послевоенный статус-кво в Европе, — обе сверхдержавы и Германия, если бы она решила поставить все в зависимость от объединения. В 1960-е годы деголлевская Франция попыталась перекроить сложившиеся сферы влияния и потерпела неудачу. Но если бы Германия, экономически самая мощная из стран Европы и обладающая наибольшими поводами для недовольства в территориальном плане, попыталась разрушить послевоенный порядок, последствия могли бы быть самыми серьезными. Когда Брандт выказал намерения самостоятельно сделать шаг по направлению к Востоку, администрация Никсона сделала вывод, что Соединенным Штатам следует скорее поддержать его, чем препятствовать его усилиям и идти на риск освобождения Федеративной Республики Германии от связей с НАТО и ограничений, налагаемых членством в Европейском экономическом сообществе.