двухсторонних соглашениях, заключенных Вилли Брандтом между Федеративной Республикой Германией и странами Восточной Европы, а также между другими демократическими странами — членами НАТО, особенно Францией, и странами Восточной Европы (включая Польшу и Советский Союз). Более того, все союзники по НАТО настаивали на проведении Европейского совещания по вопросам безопасности; на каждой из встреч с советскими представителями западноевропейские лидеры делали очередной шаг в сторону принятия советской повестки дня.
Таким образом, в 1971 году администрация Никсона решила включить Европейское совещание по безопасности в свой список стимулов по поощрению советской умеренности. Мы применили стратегию увязывания, итоги которой подвел с такой же гордостью, с какой мы считали ее точной, советник Государственного департамента Хельмут Зонненфельд: «Мы сбыли ее в обмен на заключение германо-советского договора, мы сбыли ее ради соглашения по Берлину, и мы сбыли ее вновь ради начала переговоров о взаимном и сбалансированном сокращении вооруженных сил и вооружений (ВСВСВ)»[1035]. Вначале администрация Никсона, а затем администрация Форда предопределили результат, обусловив участие Америки сдержанностью советского поведения по всем другим вопросам. Они настояли на удовлетворительном завершении переговоров по Берлину и на начале переговоров о взаимном сокращении вооруженных сил в Европе. Когда они были завершены, делегации 35 стран прибыли в Женеву, хотя их трудные переговоры почти не освещались западной прессой. Затем в 1975 году совещание вышло из тени, когда было объявлено о достижении соглашений, которые будут подписаны в Хельсинки во время встречи на высшем уровне. Американское влияние способствовало сведению положения о признании границ к обязательству не изменять их при помощи силы, что являлось прямым повторением Устава ООН. Поскольку ни одна из европейских стран не обладала возможностью осуществить такого рода насильственные изменения или проводить направленную на это политику, то такого рода формальный отказ вряд ли можно было считать советским достижением. Даже это ограниченное признание законности перечеркивалось утверждением предшествовавшего этому положению принципа — в основном отстаивавшегося Соединенными Штатами. Он гласил, что государства-участники «считают, что их границы могут изменяться в соответствии с международным правом, мирным путем и по договоренности»[1036].
Наиболее важным положением Хельсинкских соглашений явилась так называемая «третья корзина» по вопросам прав человека. («Первая» и «вторая» «корзины» соответственно касались политических и экономических вопросов.)«Третьей корзине» было суждено сыграть ведущую роль в распаде орбиты советских сателлитов, и она стала заслуженной наградой всем активистам в области прав человека в странах НАТО. Американская делегация сделала свой вклад в выработку заключительные положения Хельсинкских соглашений. Но особой благодарности заслуживают именно активисты движений за права человека, потому что без давления с их стороны прогресс достигался бы гораздо медленнее и масштабы его были бы куда менее значительны.
«Третья корзина» обязывала все государства-участники претворять в жизнь и обеспечивать определенные, конкретно перечисленные основные права человека. Западные составители этого раздела надеялись, что эти положения создадут международный стандарт, который будет сдерживать советские репрессии против диссидентов и революционеров. Как выяснилось, героические реформаторы в Восточной Европе использовали «третью корзину» как объединяющий фактор в их борьбе за освобождение своих стран от советского господства. И Вацлав Гавел в Чехословакии, и Лех Валенса в Польше обеспечили себе место в пантеоне борцов за свободу благодаря тому, что использовали эти положения как во внутреннем, так и во внешнем плане, для подрыва не только советского господства, но и коммунистических режимов в собственных странах.
Европейское совещание по безопасности, таким образом, сыграло важную двойную роль: на предварительных этапах оно делало более умеренным советское поведение в Европе, а впоследствии оно ускорило развал советской империи.
Память об отношении современников к совещанию в Хельсинки, к счастью, стерлась. Президента Форда обвиняли в исторической продаже за сам факт участия в совещании и подписание им основного документа, так называемого Заключительного акта, в 1975 году. В передовой «Нью-Йорк таймс» тенденциозно комментировалось:
«Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе 35 государств, приближающееся к своей кульминации после 32 месяцев жонглирования формулировками, вообще не должно было случиться. Никогда еще так много народа не сражалось так долго из-за такого малого результата. …И если уже слишком поздно отменить Хельсинкскую встречу в верхах… то следует приложить все усилия как публичным, так и частным порядком, чтобы предотвратить эйфорию на Западе»[1037].
Три недели спустя я в своем выступлении подвел итог позиции администрации Форда:
«Соединенные Штаты осуществляют процесс ослабления напряженности с позиции уверенности в себе и с позиции силы. Не мы обороняемся в Хельсинки; не нам бросали вызов все делегации с требованием жить согласно принципам, под которыми ставится подпись. В Хельсинки впервые за весь послевоенный период вопросы прав человека и фундаментальных свобод стали признанными предметами диалога и переговоров между Востоком и Западом. Конференция выдвинула наши стандарты человеческого поведения, которые были — и остаются — маяком надежды для миллионов»[1038].
Это был грустный период, когда все слова убеждения казались тщетными. В речи в марте 1976 года я с некоторым раздражением бросил вызов несогласным:
«Никакая политика не способна в скором времени, если вообще когда-либо, устранить соперничество и непримиримые идеологические разногласия между Соединенными Штатами и Советским Союзом. И никакая политика не сделает их интересы совместимыми. Мы вовлечены в длительный процесс, имеющий свои взлеты и падения. Но нет альтернативы политике санкций за авантюризм и стимулирования за сдержанность. Что конкретно предлагают совершить нашей стране те, кто так многословно говорит об «улице с односторонним движением» или «упреждающих уступках»? От чего конкретно мы отказались? К какому уровню конфронтации они стремятся? Какие угрозы они бы сделали? На какие риски они бы пошли? За какие конкретные перемены в нашей оборонительной структуре, какие расходы и на какой период времени они ратуют? Как конкретно они предложили бы осуществлять отношения между США и СССР в эру стратегического равенства сил?»[1039]
Созданная Никсоном «структура мира» отвечала чаяниям народа положить конец авантюрам в дальних странах. Тем не менее на протяжении почти всей своей истории американцы воспринимали мир как должное; определять мир как отсутствие войны было бы и слишком пассивным, и мало вдохновляющим, чтобы представлять собой постоянную тему американской политики. Концепция администрации Никсона международных отношений была гораздо более реалистичной, чем унаследованная от предыдущих администраций. И в долгосрочной перспективе она стала основой для необходимых коррективов американской внешней политики. Но она не базировалась на знакомых принципах — этот пробел заполнили последующие администрации. В Америке геополитическая интерпретация международной деятельности стала настолько же необходимой, насколько она была недостаточна сама по себе. Критики Никсона, с другой стороны, действовали так, будто международная обстановка сама по себе ничего не значила и будто американские предпочтения могли бы быть навязаны в одностороннем порядке, а для этого не требуется-де ничего, кроме одного заявления Америки.
Стремясь разработать жизнеспособный подход к революционным переменам, которые она осуществляла, администрация Никсона слишком отклонилась в сторону предпочтения того, что считала геополитической необходимости для Америки. Ее критики и непосредственные преемники попытались возместить это, привлекая абсолютизированные версии американских принципов. Неизбежные противоречия оказались излишне болезненными из-за разрушения внутреннего единства под двойным давлением Вьетнама и «Уотергейта».
И тем не менее, не позволив миру развалиться во время холодной войны, Америка сумела вновь обрести себе опору и поменялась ролями с советским противником. А когда геополитическая угроза исчезла вместе с идеологическим вызовом, Америка, по иронии судьбы, без каких-либо вариантов оказалась вынуждена рассматривать в 1990-е годы совершенно по-новому вопрос о том, в чем мог бы заключаться ее национальный интерес.
Глава 30Окончание холодной войны. Рейган и Горбачев
Холодная война началась тогда, когда Америка ожидала наступления эры мира. А закончилась холодная война тогда, когда Америка готовила себя к новой эре продолжительных конфликтов. Советская империя развалилась даже внезапнее, чем вылилась за пределы своих границ; с той же скоростью Америка диаметрально изменила собственное отношение к России, за какие-то несколько месяцев перейдя от враждебности к дружбе.
Эта одномоментная перемена совершалась под эгидой двух совершенно невероятных партнеров. Рональд Рейган был избран в ответ на кажущееся американское отступление ради утверждения традиционных истин американской исключительности. Горбачев, занявший ведущее положение в обществе путем жестоких схваток на всех уровнях коммунистической иерархии, был преисполнен решимости вдохнуть новую жизнь в превосходящую, как он считал, советскую идеологию. И Рейган, и Горбачев верили в свою конечную победу. Однако существовала принципиальная разница между этими двумя столь неожиданными партнерами: Рейган понимал, какие силы движут его обществом, в то время как Горбачев абсолютно утратил связь со своим обществом. Оба лидера взывали к тому самому лучшему, что они считали в своих системах. Но если Рейган высвободил дух своего народа, открыв шлюзы инициативы и уверенности в себе, то Горбачев резко ускорил гибель представляемой им системы призывами к реформам, к которым она оказалась не способна.