обоих своих предположений, — зло советского поведения, но также одновременно и в возможность идеологической конвергенции советских лидеров.
Таким образом, после смерти Брежнева в ноябре 1982 года Рейган направил написанное от руки письмо — 11 июля 1983 года — преемнику Брежнева, Юрию Андропову, вновь опровергая наличие у Америки каких бы то ни было агрессивных устремлений[1048]. Когда Андропов вскоре тоже умер, а на его место пришел дряхлый и престарелый Константин Черненко (явно промежуточное назначение), Рейган сделал такую запись в дневнике, которая, бесспорно, была предназначена для публикаций:
«У меня какое-то подспудное чувство, что мне стоит переговорить с ним о наших проблемах, как мужчина с мужчиной, и посмотреть, удастся ли убедить его в материальной выгоде для Советов, если они присоединятся к семье наций, и т. д.»[1049]
Полгода спустя, 28 сентября 1984 года, Громыко нанес свой первый визит в Белый дом во время работы администрации Рейгана. Рейган вновь делает запись в дневнике о том, что его главной задачей является устранение у советских руководителей подозрительности по отношению к Соединенным Штатам:
«Меня одолевает чувство, что мы никуда не придем с сокращением вооружений, пока они будут так же подозрительно относиться к нашим мотивам, как и мы к их. Я полагаю, что нам нужна встреча, чтобы посмотреть, не можем ли мы сделать так, чтобы они поняли, что у нас нет никаких враждебных замыслов в их отношении, но что мы думаем, что это у них имеются такие замыслы в отношении нас»[1050].
Поскольку поведение Советов было обусловлено подозрительностью к Соединенным Штатам на протяжении жизни двух поколений, Рейган мог бы вполне сделать вывод о том, что это чувство является органичным и неотъемлемым для советской системы и истории. Горячая надежда — особенно у столь откровенного антикоммуниста — на то, что советскую настороженность можно устранить одной беседой с их министром иностранных дел (который, кроме всего прочего, лично представлял собой самую суть коммунистического правления), может быть объяснена лишь неукротимой американской убежденностью в том, что взаимопонимание между людьми является нормальным делом, что напряженность представляет собой отклонение от нормы и что доверие может быть достигнуто благодаря усиленной демонстрации доброй воли.
И потому случилось так, что Рейган, бичеватель коммунизма, не видел ничего странного в том, чтобы так описывать вечер перед первой встречей с Горбачевым в 1985 году и состояние нервозного предвкушения в плане надежды на то, что предстоящая встреча разрешит существующий на протяжении жизни двух поколений конфликт, — подход, скорее характерный для Джимми Картера, чем для Ричарда Никсона:
«Начиная с Брежнева, я мечтал о личной встрече один на один с советским руководителем, поскольку полагал, что мы могли бы осуществить то, что не в состоянии были сделать дипломаты наших стран, поскольку у них нет достаточных полномочий. Другими словами, я чувствовал, что, если переговоры проведут те, кто на самом верху, и если имеет место личная встреча на высшем уровне, и затем вы два участника встречи выходите, держась за руки, и говорите: «Мы договорились о том-то и том-то», — чиновники уже не смогут испоганить договоренность. До Горбачева я не имел возможности проверить эту идею. Теперь у меня появился шанс»[1051].
Несмотря на риторику об идеологической конфронтации и реальности геополитического конфликта, Рейган в глубине души не верил в структурные и геополитические причины напряженности. Он и его окружение считали озабоченность балансом сил слишком сдерживающим и пессимистическим фактором. Они стремились не к постепенности решений, а к окончательному разрешению проблемы. Эта вера придавала команде Рейгана исключительную тактическую гибкость.
Биограф Рейгана так описывает одну его «мечту», которую я сам тоже слышал от него:
«Одной из фантазий Рональда Рейгана как президента было то, как он возьмет с собой Михаила Горбачева и покажет ему Соединенные Штаты, чтобы советский руководитель увидел, как живут рядовые американцы. Рейган часто говорил об этом. Он представлял себе, как он и Горбачев полетят на вертолете над микрорайоном, где живет рабочий класс, увидят завод и автостоянку при нем, заполненную машинами. А затем вертолет сделает круг над приятным жилым районом, в котором живут заводские рабочие в домах «с лужайками и задними дворами, возможно, на подъездной дорожке стоит вторая машина или лодка, а не в тех, похожих на бетонные перенаселенные дома, которые я видел в Москве». Вертолет снизился бы, и Рейган пригласил бы Горбачева постучаться в двери и спросить жителей поселка о том, «что они думают о нашей системе». А рабочие рассказали бы ему, до чего чудесно жить в Америке»[1052].
Рейган со всей очевидностью верил в то, что его долгом является ускорить неизбежное осознание Горбачевым или любым другим советским лидером того факта, что коммунистическая философия ошибочна и что стоит только прояснить ложность советских заблуждений относительно истинного характера Америки, как скоро наступит эра примирения. В этом смысле, и несмотря на все свое идеологическое рвение, взгляды Рейгана на сущность международного конфликта оставались строго утопическими по-американски. Поскольку он не верил в наличие непримиримых национальных интересов, то не мог признать существование неразрешимых конфликтов между странами. Как только советские лидеры переменят свои идеологические воззрения, мир будет избавлен от споров, характерных для классической дипломатии. При этом он не видел промежуточных стадий между перманентным конфликтом и вечным примирением.
Тем не менее, какими бы оптимистичными, даже «либеральными», ни были взгляды Рейгана на конечный исход борьбы, он имел в виду добиваться своих целей посредством самой непримиримой конфронтации. Согласно его образу мышления, приверженность окончанию холодной войны не требует создания «благоприятной» атмосферы и односторонних жестов, которые были в таком почете у сторонников постоянных переговоров. Рейган, довольно по-американски воспринимая конфронтацию и примирение как последовательные этапы политического курса, стал первым послевоенным президентом, предпринявшим наступление одновременно идеологического и геостратегического характера.
Советский Союз не был обязан иметь дело с таким феноменом со времен Джона Фостера Даллеса — да и Даллес не был президентом и не предпринимал серьезных попыток воплотить в жизнь свою политику «освобождения». В противоположность этому Рейган и его окружение воспринимали свое дело буквально. Со времени инаугурации Рейгана они преследовали одновременно две цели: во-первых, борьбу с советским геополитическим давлением до тех пор, пока процесс экспансионизма не будет вначале остановлен, а затем обращен вспять; и во-вторых, развертывание программы перевооружения, предназначенной для того, чтобы пресечь на корню советское стремление к стратегическому превосходству и превратить его в стратегическую материальную ответственность.
Идеологическим инструментом перемены ролей был вопрос прав человека, к которому прибегли Рейган и его советники, для того чтобы подорвать советскую систему. Конечно, его непосредственные предшественники также утверждали важность прав человека. Никсон действовал подобным образом применительно к эмиграции из Советского Союза. Форд совершил самый крупный прорыв посредством «третьей корзины» соглашений Хельсинки (см. двадцать девятую главу). Картер поставил вопрос о правах человека во главу угла своей внешней политики и продвигал его с такой интенсивностью применительно к американским союзникам, что его призыв к справедливости то и дело угрожал внутреннему единству в этих странах. Рейган и его советники сделали еще один шаг дальше и стали трактовать права человека как средство ниспровержения коммунизма и демократизации Советского Союза, что явилось бы ключом к всеобщему миру, как подчеркивал Рейган в послании «О положении в стране» 25 января 1984 года: «Правительства, опирающиеся на согласие управляемых, не затевают войны со своими соседями»[1053]. В Вестминстере в 1982 году Рейган, приветствуя волну демократии по всему миру, обратился к свободным нациям с призывом «…укреплять инфраструктуру демократии, систему свободной прессы, профсоюзы, политические партии, университеты, что позволяет людям выбирать свой собственный путь, развивать свою собственную культуру, разрешать свои собственные разногласия мирными средствами»[1054].
Призыв совершенствовать демократию у себя дома явился прелюдией к классически вильсонианской теме: «Если концу нынешнего столетия суждено быть свидетелем постоянного развития свободы и демократических идеалов, мы должны принять меры, чтобы оказать содействие кампании за демократию»[1055].
Фактически Рейган привел вильсонианство к его логическому завершению: Америка не станет пассивно ждать, пока в результате эволюции появятся свободные институты, не будет она и ограничиваться отражением прямых угроз для собственной безопасности. Вместо этого она будет активно способствовать распространению демократии, поощряя те страны, которые соответствуют демократичным идеалам, и наказывая те, которые им не соответствуют, — даже если они не бросают открытого вызова Америке и не представляют для нее угрозы. Таким образом, команда Рейгана перевернула вверх ногами призывы времен раннего большевизма: именно демократические ценности, а не ценности «Коммунистического манифеста» будут волной будущего. И команда Рейгана вела себя последовательно: оказывала давление как на консервативный режим Пиночета в Чили, так и на авторитарный режим Маркоса на Филиппинах, требуя от них проведения реформ; первый удалось побудить согласиться на референдум и свободные выборы, которые привели к смене руководства; второй был сброшен при американском содействии.