И опять Горбачева преследовала неудача. Когда он прибыл в Пекин в мае 1989 года, студенческие демонстрации на площади Тяньаньмынь были в самом разгаре; церемония его встречи прерывалась протестами, направленными против его хозяев. Выкрики протестующих были позднее слышны даже в зале переговоров в здании Всекитайского собрания народных представителей. Мир внимательно следил не за деталями отношений Пекина с Москвой, а за драмой китайского руководства, борющегося за сохранение своей власти. Скорость развития событий вновь обогнала темпы приспособления Горбачева к ним.
За какую проблему ни принимался бы Горбачев, перед ним вставала одна и та же дилемма. Он пришел к власти, столкнувшись с неуправляемой Польшей, в которой с 1980 года «Солидарность» стала самым мощным фактором. Подавленная генералом Ярузельским в 1981 году, «Солидарность» вновь появилась на сцене как политическая сила, которую Ярузельский больше не мог игнорировать. В Чехословакии, Венгрии и Восточной Германии господству коммунистических партий был брошен вызов со стороны групп, требующих больше свободы и ссылавшихся на «третью корзину» соглашений Хельсинки, касающуюся прав человека. А периодические обзорные заседания Европейского совещания по безопасности поддерживали этот вопрос на плаву.
Коммунистические правители Восточной Европы столкнулись с неразрешимой головоломкой. Чтобы снять внутриполитическое давление, они вынуждены были делать акцент на проведении национально-ориентированной политики, которая в свою очередь заставляла их утверждать собственную независимость от Москвы. Но поскольку они воспринимались собственным населением как марионетки Кремля, то националистической внешней политики было недостаточно, чтобы успокоить свою общественность. Коммунистические лидеры вынуждены были компенсировать отсутствие к себе доверия демократизацией внутренних структур. И тут же стало очевидным, что коммунистическая партия — даже там, где она по-прежнему контролировала средства массовой информации, — не была создана для демократического соревнования, будучи инструментом захвата власти и удержания ее во имя меньшинства. Коммунисты знали, как управлять при помощи тайной полиции, но не знали, как это делать при помощи тайного голосования. Коммунистические правители Восточной Европы, таким образом, попали в порочный круг. Чем более националистической становилась их внешняя политика, тем сильнее становились требования демократизации; чем большей степени достигала демократизация, тем сильнее становилось давление, преследующее целью их смещение.
Советская головоломка оказалась еще более трудноразрешимой. Согласно «доктрине Брежнева» Кремль обязан был бы задавить начинающуюся революцию, которая точила орбиту сателлитов. Но Горбачев не только не годился по темпераменту для подобной роли, но подорвал бы этим всю свою внешнюю политику. Поскольку подавление Восточной Европы укрепило бы НАТО и китайско-американскую коалицию де-факто, а также ускорило бы гонку вооружений. Горбачев во все большей степени оказывался перед дилеммой политического самоубийства и медленной эрозии собственной политической власти.
Спасением для Горбачева было ускорение либерализации. Десятью годами ранее это бы сработало; к концу 1980-х Горбачев уже не мог угнаться за кривой критерия мощности. Его правление в силу этого характеризовалось постепенным отходом от «доктрины Брежнева». Либеральные коммунисты пришли к власти в Венгрии; Ярузельскому было разрешено иметь дело с «Солидарностью» в Польше. В июле 1989 года в речи на Совете Европы Горбачев, похоже, отказался не только от «доктрины Брежнева», обусловливавшей право советской интервенции в Восточной Европе, но и от орбиты сателлитов как таковой, осудив «сферы влияния»:
«Социальные и политические порядки в тех или иных странах менялись в прошлом, могут меняться и впредь. Однако это — исключительно дело самих народов, их выбора. …Любое вмешательство во внутренние дела, любые попытки ограничить суверенитет государств — как друзей и союзников, так и кого бы то ни было, — недопустимы. …Пора сдать в архив постулаты холодной войны, когда Европу рассматривали как арену конфронтации, расчлененную на «сферы влияния»[1082].
Цена сохранения орбиты сателлитов стала чрезмерно высокой. Даже речь на Совете Европы звучала слишком уклончиво — хотя по историческим советским стандартам она была достаточно ясной. В октябре 1989 года Горбачев во время визита в Финляндию безоговорочно отверг «доктрину Брежнева». Его представитель Герасимов шутил с прессой, что Москва приняла «доктрину Синатры» для Восточной Европы. «Знаете песню Фрэнка Синатры «Я сделал это по-своему»? Венгрия и Польша делают это по-своему»[1083].
Было слишком поздно спасать коммунистов в Восточной Европе или даже, по правде говоря, в Советском Союзе. Горбачевская ставка на либерализацию неминуемо должна была провалиться. Как только коммунистическая партия теряла свой монолитный характер, она становилась деморализованной. Либерализация оказывалась несовместимой с коммунистическим правлением — коммунисты не могли превратиться в демократов, не перестав быть коммунистами. Этого уравнения Горбачев так и не понял, хотя понял Ельцин.
Также в октябре 1989 года Горбачев посетил Берлин, чтобы принять участие в праздновании 40-й годовщины создания Германской Демократической Республики и заодно убедить ее руководителя сталинистского типа Эриха Хонеккера проводить более ориентированную на реформы политику. Само собой, он бы не приехал на эту церемонию, если бы предполагал, что больше такого рода празднеств не будет. Это отразилось в произнесенной им речи:
«Нас постоянно призывают ликвидировать то или иное разделение. Нам часто приходится слышать: «Пусть СССР избавится от Берлинской стены, тогда мы поверим в его мирные намерения».
Мы не идеализируем порядок, установившийся в Европе. Но факт есть факт, что до сих пор признание послевоенной реальности обеспечивало мир на континенте. Каждый раз, когда Запад пытался перекроить послевоенную карту Европы, это означало ухудшение международного положения»[1084].
И тем не менее спустя четыре недели Берлинская стена пала, а через 10 месяцев Горбачев согласился на объединение Германии и ее членство в НАТО. К тому времени все коммунистические правительства бывших сателлитов оказались свергнуты, а Варшавский пакт перестал существовать. Ялта подверглась пересмотру. История открыто продемонстрировала, что хвастливые заявления Хрущева о том, что коммунизм похоронит капитализм, были сущим вздором. Советский Союз, доведший себя до истощения 40 годами попыток угрозами и давлением подорвать западное единство, оказался вынужденным выпрашивать благоволения Запада, поскольку он нуждался в западной помощи в бо́льшей степени, чем в сохранении орбиты сателлитов. 14 июля 1989 года Горбачев обратился к совещанию на высшем уровне глав правительств промышленно развитых демократических стран Группы семи — G7:
«Наша перестройка неотделима от политики, нацеленной на наше полноправное участие в мировой экономике. Мир может только выиграть от открытия такого огромного рынка, как Советский Союз»[1085].
Горбачев поставил все на два предположения: о том, что либерализация модернизирует Советский Союз и что Советский Союз тогда сможет в международном плане отстаивать свои интересы как великая держава. Ни одно из этих ожиданий не воплотилось в действительность, и внутренняя база Горбачева рухнула столь же позорно, как провалилась орбита сателлитов.
Греческий философ и математик Архимед сказал: «Дайте мне точку опоры, и я переверну землю». Революции пожирают своих детей, поскольку революционеры редко осознают, что после определенного момента социального разрушения более не остается конкретных архимедовых точек опоры. Горбачев начинал с убеждения, что реформированная коммунистическая партия сможет двинуть вперед советское общество в современный мир. Но он не смог дойти до понимания того, что коммунизм является проблемой, а не решением. На протяжении жизни двух поколений коммунистическая партия подавила независимую мысль и разрушила личную инициативу. К 1990 году централизованное планирование превратилось в нечто окаменелое, а различные организации, созданные, чтобы держать под контролем все стороны жизни, вместо этого заключали договора о ненападении с теми самыми группами, которые они предположительно обязаны были бы контролировать. Дисциплина превратилась в рутину, и попытка Горбачева высвободить инициативу породила хаос.
Трудности у Горбачева проявились на простейшем уровне попыток поднятия производительности труда и введения отдельных элементов рыночной экономики. Почти сразу же стало ясно, что в системе плановой экономики отсутствует отчетность и поэтому отсутствует самая существенная предпосылка эффективной экономики. Сталинская теория утверждала господство принимаемого в центре плана, но реальность была совершенно иной. То, что называлось «планом», на самом деле являлось таким широкомасштабным сговором бюрократической верхушки, который сводился к гигантскому мошенничеству с целью введения в заблуждение центральные власти. Директора, отвечающие за производство, министерства, которым было поручено распределение, и плановые органы, как предполагалось, издающие директивы, работали вслепую, поскольку понятия не имели, каким будет спрос, и не обладали возможностью внесения корректив в раз установленные производственные программы. В результате каждое из подразделений этой системы ставило перед собой лишь минимальные цели в качестве плановых заданий, покрывая нехватки за счет частных сделок с другими подразделениями за спиной у центральных властей. Все материальные стимулы срабатывали против инноваций, и это положение дел не могло быть исправлено, поскольку мнимые руководители считали практически невозможным раскрыть истинное положение дел в своем обществе. Советский Союз вернулся в раннюю историю Российского государства; он превратился в гигантскую «потемкинскую деревню».