Другая версия подобных же обоснований сводится к тому, что действительно имела место холодная война и что действительно она была выиграна, но победа принадлежит идее демократии, которая все равно взяла бы верх независимо от геостратегических мер вокруг конфликта между Востоком и Западом. Это также является версией эскапизма, своего рода ухода от реальности. Политическая демократия и идея свободы, безусловно, представляли собой платформу для сплочения всех диссидентов — особенно в Восточной Европе. Репрессии в отношении сторонников этой платформы становились все более и более неприятными по мере падения морального уровня правящих группировок. Но подобная деморализация была в первую очередь вызвана стагнацией системы и ростом осознания частью коммунистической элиты, — чем выше ее положение, тем больше была вероятность того, что они должны были знать истинное положение дел, — о том, что их система фактически проигрывает борьбу, которую она объявила своей конечной целью и которая велась на протяжении долгой и кровавой истории. В лучшем случае это было повторение спора о курице и яйце, то есть о причинно-следственной связи. Демократическая идея сплачивала вокруг себя оппозицию коммунизму, но не могла сама по себе до такой степени ускорить ход событий, если бы не свершился крах коммунистической внешней политики, а в конце концов и коммунистического общества.
Таким наверняка был взгляд на происходящее со стороны марксистских толкователей международных событий, которые привыкли анализировать «соотношение сил» и которым было гораздо легче раскрыть причины советского краха, чем американским наблюдателям. В 1989 году Фред Холлидей, профессор-марксист Лондонской школы экономики, сделал вывод, что баланс сил сдвинулся в пользу Америки[1087]. Холлидей рассматривал это как трагедию, но в отличие от занимающихся самобичеванием американцев, отказывающихся отдать должное своей стране и ее руководителям, он признавал, что основной сдвиг в международной политике произошел в годы президентства Рейгана. Америка до такой степени преуспела в том, чтобы превратить советскую вовлеченность в дела «третьего мира» в непосильное бремя для Советского Союза, что в главе, броско озаглавленной «Социализм в обороне», Холлидей рассматривает горбачевское «новое мышление» как попытку ослабить давление со стороны Америки.
Самое надежное свидетельство в этом плане поступило из советских источников. Начиная с 1988 года советские ученые стали признавать ответственность Советского Союза за прекращение разрядки. Показывая гораздо большее понимание сущности разрядки, чем американские критики, советские комментаторы обращали внимание на то, что разрядка являлась способом, при помощи которого Вашингтон стремился удержать Москву от покушения на существовавший тогда военно-политический статус-кво. Нарушив молчаливое взаимопонимание и стремясь к получению односторонних выгод, брежневское руководство вызвало соответствующее противодействие, проявившееся в годы президентства Рейгана, с которым, как оказалось, Советский Союз уже не был в состоянии справиться.
Одним из самых ранних и наиболее интересных «ревизионистских» комментариев такого рода стало заявление профессора Института экономики мировой социалистической системы Вячеслава Дашичева. В статье, опубликованной «Литературной газетой» 18 мая 1988 года[1088], Дашичев указал, что исторические «просчеты и некомпетентный подход брежневского руководства» объединили все другие великие мировые державы в коалицию против Советского Союза и вызвали к жизни такую гонку вооружений, которую Советский Союз уже не мог выдержать. Таким образом, следовало отказаться от традиционной советской политики держаться в стороне от мирового сообщества, пытаясь его подорвать. Дашичев писал:
«…как это представлялось Западу, советское руководство активно эксплуатировало разрядку, чтобы укреплять свою собственную военную мощь, стремиться к военному паритету с Соединенными Штатами и вообще со всеми противостоящими державами — факт, не имеющий исторического прецедента. Соединенные Штаты, парализованные катастрофой во Вьетнаме, болезненно отреагировали на расширение советского влияния в Африке, на Ближнем Востоке и в других регионах.
…Действие эффекта «обратной связи» поставило Советский Союз в исключительно трудное положение во внешнеполитическом и экономическом отношении. Ему противостояли крупнейшие державы мира — Соединенные Штаты, Англия, Франция, ФРГ, Италия, Япония, Канада и Китай. Противостояние столь значительно превосходящему потенциалу в опасной степени превышало потенциальные возможности СССР»[1089].
Те же проблемы были затронуты в речи[1090] советского министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе 25 июля 1988 года на встрече в советском Министерстве иностранных дел[1091]. Он перечислил такие советские ошибки, как афганская катастрофа, спор с Китаем, длительная недооценка Европейского сообщества, дорогостоящая гонка вооружений, уход в 1983–1984 годах с переговоров в Женеве по контролю над вооружениями, советское решение в принципе размещать ракеты СС-20. Ошибочной признавалась и советская оборонительная доктрина, согласно которой СССР обязан был быть столь же сильным, как и любая направленная против него потенциальная коалиция государств. Другими словами, Шеварднадзе скептически отнесся почти ко всему, что Советский Союз совершил за 25 лет. Это явилось открытым признанием того, что политика Запада имела прямое влияние на Советский Союз, так как, если бы демократические страны не налагали санкций за авантюризм, советская политика была бы названа успешной и не нуждалась бы в переоценке.
Конец холодной войны, являвшийся целью американской политики на протяжении восьми администраций обеих политических партий, весьма напоминал то, что Джордж Кеннан предсказывал в 1947 году. Независимо от степени уступчивости в политике Запада по отношению к Советскому Союзу, советской системе требовался призрак вечного внешнего врага, чтобы оправдать навязанные своему народу страдания и содержать вооруженные силы и аппарат безопасности, требуемые для сохранения власти. Когда под давлением совокупного отпора со стороны Запада, кульминацией которого явились годы президентства Рейгана, XXVII съезд партии сменил официальную доктрину сосуществования на взаимозависимость, исчез моральный базис для внутренних репрессий. Затем стало очевидно, как и предсказывал Кеннан, что Советский Союз, граждане которого были воспитаны в духе дисциплины и не могли мгновенно переключиться на компромисс и взаимные уступки, в одночасье превратится в «одно из самых слабых и наиболее вызывающих жалость национальных обществ»[1092].
Как отмечалось ранее, Кеннан в конечном счете пришел к убеждению, что его политика сдерживания была чересчур милитаризирована. Более точной оценкой было бы то, что, как всегда, Америка колебалась между чрезмерной опорой на военную стратегию и чрезмерной эмоциональной зависимостью от надежды на конверсию противника. Я также критиковал многие из отдельных политических действий, проводившихся во имя сдерживания. Тем не менее общее направление американской политики отличалось исключительной дальновидностью и оставалось исключительно осмысленным, несмотря на смену администраций и потрясающее разнообразие участвовавших в политике личностей.
Если бы Америка не организовала сопротивление тогда, когда уверенная в себе коммунистическая империя действовала, словно за ней будущее, и заставляла народы и руководителей во всем мире верить в то, что это, возможно, так и есть, то коммунистические партии, уже по отдельности самые сильные в послевоенной Европе, вероятно, смогли бы возобладать. Серию кризисов по поводу Берлина нельзя было бы выдержать, а их количество могло бы возрасти. Эксплуатируя американскую послевьетнамскую травму, Кремль направил силы своих верных сторонников в Африку, а собственные войска в Афганистан. Он мог бы вести себя еще напористей, если бы Америка не защитила глобальный баланс сил и не оказала помощи в восстановлении демократических обществ. То, что Америка не видела себя в роли одной из составляющих баланса сил, делало процесс более болезненным и сложным, но это же потребовало от американцев беспрецедентной самоотдачи и творческих способностей. Реальность ситуации не изменилась, и именно Америка сохранила глобальное равновесие сил и, следовательно, мир на земле.
Победа в холодной войне не была, конечно, достижением какой-то одной администрации. Она стала результатом наложения друг на друга 40 лет американских двухпартийных усилий и 70 лет коммунистического окостенения. Феномен Рейгана возник из случайного благоприятного сочетания личности с открывшимися перед ней возможностями: десятилетием ранее этот политик казался бы слишком воинственным, а десятилетием позже слишком однобоким. Комбинация идеологической боевитости, сплотившей вокруг него американскую общественность, и дипломатической гибкости, которую консерваторы не простили бы никакому другому президенту, была именно тем, что требовалось в период советской слабости и возникающего сомнения в правильности наших собственных действий.
И тем не менее внешняя политика Рейгана была скорее, по своей природе, блистательным солнечным закатом, чем зарей новой эры. Холодная война как будто была сделана на заказ в соответствии с представлениями американцев. Имел место доминирующий идеологический вызов, делающий универсальные принципы, пусть даже в чрезмерно упрощенной форме, применимыми к большинству мировых проблем. И налицо была явная и непосредственная военная угроза, источник которой не вызывал сомнений. Но даже тогда американские мучения — от Суэца до Вьетнама — явились результатом применения универсальных принципов к конкретным случаям, которые оказались для них совершенно невосприимчивыми.