Хотя нежелание Вильсона связать Америку чем-то большим, чем просто декларацией принципов, было понятно в свете испытываемого им давления внутри собственной страны, оно лишь усугубило дурные предчувствия Франции. Соединенные Штаты никогда не колебались в плане применения силы для подкрепления доктрины Монро, которую Вильсон постоянно представлял в качестве модели нового международного порядка. И, тем не менее, Америка становилась недоступной, когда вставал вопрос германской угрозы европейскому балансу сил. Разве это не означало, что европейское равновесие в меньшей степени заботит Америку с точки зрения безопасности, чем ситуация в Западном полушарии? Чтобы снять эту проблему, французский представитель в соответствующем комитете Леон Буржуа продолжал настаивать на создании международных сил или любого другого механизма, наделявшего Лигу Наций возможностью автоматического реагирования на случай отказа Германии от условий версальского урегулирования, — единственной причины войны, представлявшей интерес для Франции.
Казалось, что на какое-то время Вильсон даже готов был одобрить концепцию, сославшись на предложенные проектом Устава положения как на гарантию «прав собственности в мире»[320]. Но окружение Вильсона пришло в ужас. Члены его свиты знали, что сенат никогда не ратифицирует положения о постоянных международных силах или бессрочных военных обязательствах. Один из советников Вильсона даже утверждал, что положение, оговаривающее применение силы для противостояния агрессии, окажется неконституционным:
«Существенным возражением против подобного условия является то, что оно не будет иметь юридической силы, если станет составной частью договора, подписанного Соединенными Штатами, поскольку конгресс в соответствии с Конституцией имеет полномочия объявлять войну. Война, автоматически возникающая в силу положения, проистекающего из условий договора, не является войной, объявляемой конгрессом»[321].
В буквальном смысле слова это означало, что ни один из союзов с Соединенными Штатами не может носить обязательного характера.
Вильсон быстро отыграл к платформе доктрины коллективной безопасности в ее чистом виде. Отвергая предложение Франции, он назвал резервный механизм принуждения ненужным, поскольку Лига Наций сама по себе явилась бы источником безграничного доверия во всем мире. Он утверждал, что «единственный метод… заключается в нашем доверии к добросовестности наций, входящих в Лигу. …Когда придет опасность, придем и мы, но вы обязаны доверять нам»[322].
Доверие, однако, не тот товар, которым оперируют дипломаты. Когда на карту ставится выживание наций, государственные деятели предпочитают более осязаемые гарантии — особенно если страна так ненадежно расположена, как Франция. Убедительность американского аргумента состояла в отсутствии альтернативы; какой бы двусмысленный характер ни носили обязательства Лиги, они все же были лучше, чем ничего. Один из британских делегатов, лорд Сесил, говорил именно это, когда ругал Леона Буржуа за его угрозы не вступать в Лигу, если в ее Уставе не будет предусмотрен механизм принуждения. «Америка, — заявил Сесил Буржуа, — ничего не выигрывает от создания Лиги Наций; …она могла бы устраниться от европейских дел и заниматься своими собственными; сделанное Америкой предложение о предоставлении поддержки на практике было подарком Франции…»[323]
Хотя ее одолевало множество сомнений и дурных предчувствий, Франция в итоге подчинилась неприятной логике аргументации британца и согласилась с тавтологией, содержащейся в статье 10 Устава Лиги Наций: «Совет указывает меры к обеспечению выполнения этого обязательства [то есть сохранять территориальную целостность]»[324]. Это означает, что в экстренном случае Лига Наций согласится на то, на что сможет согласиться. Конечно, именно это и делали все нации мира даже тогда, когда Устава Лиги не было и в помине; и подобная ситуация как раз и была тем самым обстоятельством, ради которого заключались традиционные альянсы, задействуя официальные обязательства о взаимопомощи в конкретно определенных случаях.
Французский меморандум недвусмысленно подчеркивал неадекватность предлагаемых мероприятий Лиги по обеспечению безопасности:
«Предположим, что вместо оборонительного военного взаимопонимания — пусть и действительно очень ограниченного, — осуществленного между Великобританией и Францией в 1914 году, единственным связующим звеном между обеими странами были бы соглашения общего характера по типу содержащихся в Уставе Лиги, британское вмешательство случилось бы не столь быстро, а победа Германии была бы в таком случае фактически обеспечена. В силу этого мы полагаем, что при нынешних обстоятельствах помощь, предусматриваемая Уставом Лиги, подойдет слишком поздно»[325].
Как только стало ясно, что Америка отказывается ввести в Устав какие-либо конкретные обязательства по обеспечению безопасности, Франция вновь подняла вопрос о расчленении Германии. Она предложила создать независимую Рейнскую республику в качестве демилитаризованной буферной зоны и пыталась создасть стимулы для подобного государства путем освобождения его от уплаты репараций. Когда же Соединенные Штаты и Великобритания отказались это сделать, Франция предложила, чтобы как минимум Рейнская область была отделена от Германии до тех пор, пока институты Лиги не разовьются, а ее механизм принуждения не будет апробирован.
В попытке успокоить Францию Вильсон и британские руководители предложили вместо расчленения Германии такой договор, который гарантировал бы новое урегулирование. Америка и Великобритания соглашались вступить в войну, если бы Германия нарушила такую договоренность. Это условие было весьма сходным с договоренностью, которую создали союзники на Венском конгрессе с тем, чтобы перестраховаться против Франции. Но тут имелась весьма существенная разница: после Наполеоновских войн союзники искренне верили в наличие французской угрозы и стремились обеспечить меры безопасности в отношении ее. После Первой мировой войны Великобритания и Соединенные Штаты не верили по-настоящему в германскую угрозу; они предлагали свою гарантию, не будучи убеждены в ее необходимости и не обладая твердой решимостью воплотить ее в жизнь.
Глава французской делегации ликовал, характеризуя британские гарантии как «беспрецедентные». Как утверждал он, Великобритания время от времени вступала в союзы временного характера, но еще никогда прежде не подчинялась постоянным обязательствам: «Временами она предоставляла свою помощь; но она никогда не обязывалась заранее в отношении ее предоставления»[326]. Предложенное Америкой обязательство Тардье считал в равной степени знаменательным отходом от ее исторически сложившегося изоляционизма[327].
В своем стремлении заполучить официальные гарантии французские руководители не обратили внимания на тот ключевой факт, что «беспрецедентные» англосаксонские решения были преимущественно тактическим ходом, чтобы побудить Францию отказаться от требования расчленения Германии. В международной политике термин «беспрецедентный» всегда вызывает некоторые подозрения, поскольку фактический спектр новации настолько лимитирован с исторической точки зрения, а также внутренними установлениями и географическим положением.
Если бы Тардье был осведомлен о реакции американской делегации, он бы понял, сколь эфемерна на деле эта гарантия. Советники Вильсона единодушно выступили против своего шефа. Разве новая дипломатия не была специально создана, чтобы покончить с принятием такого рода национальных обязательств? Разве Америка участвовала в войне только для того, чтобы в итоге вступить в традиционный союз? Хаус так написал в своем дневнике:
«Я полагал, что морально обязан обратить внимание президента на опасности подобного рода договора. Среди прочего он воспринимался бы, как прямой удар по Лиге Наций. Именно Лига должна была бы делать то, что предлагалось в этом договоре, и, если нациям необходимо составлять подобные договоры, то тогда зачем нужна Лига Наций?»[328]
Вопрос справедливый. Так как, если Лига Наций функционирует, как было заявлено, то гарантии не нужны; а если гарантии нужны, то Лига, соответственно, не отвечает своему изначальному замыслу, и все концепции послевоенного устройства мира ставятся под сомнение. А у изоляционистов в сенате Соединенных Штатов были свои опасения. Их не столько беспокоило противоречие гарантий принципам Лиги, сколько то, что хитрые европейцы обманом вовлекают Америку в паутину порочных старинных обязательств. Гарантии продержались недолго. Отказ сената ратифицировать Версальский договор сделал их неактуальными; а Великобритания воспользовалась этим предлогом, чтобы также освободиться от своих обязательств. Отказ Франции от своих прежних требований оказался постоянным, а гарантии оказались недолговечными.
Из всех этих противоречивых течений возник в итоге Версальский договор, названный так, поскольку он был подписан в Зеркальном зале Версальского дворца. Сам выбор места, казалось, намекал на ненужное унижение. За 50 лет до этого Бисмарк бестактно избрал это место, чтобы провозгласить объединение Германии. Теперь победители отвечали оскорблением на оскорбление. Их творение вряд ли могло успокоить международную общественность. Слишком суровый по содержанию для умиротворения, слишком мягкий, чтобы не допустить возрождения Германии, Версальский договор обрекал истощенные войной демократии на постоянную бдительность и необходимость непрекращающегося понуждения в отношении непримиримой, стремящейся к реваншу Германии.