Теперь Франция была полностью изолирована. Соединенные Штаты выразили свое неудовольствие посредством вывода собственных оккупационных войск из Рейнской области. Великобритания рассердилась. Германия усмотрела в расколе между союзниками некую возможность сближения с Великобританией. Пьянящая атмосфера национального сопротивления французской оккупации даже породила у ряда германских руководителей мысль о возрождении старого плана относительно англо-германского альянса — очередного примера укоренившейся тенденции Германии переоценивать свои возможности. Британский посол в Берлине лорд д’Абернон докладывал о беседе, во время которой один из ведущих германских государственных деятелей вновь применил ряд аргументов императорской Германии в пользу альянса с Британией, заявив, что «нынешняя ситуация прямо противоположна ситуации 1914 года. Совершенно ясно, что если в 1914 году Англия воевала с Германией, чтобы противодействовать ее военному господству в Европе, то теперь через несколько лет она может сразиться с Францией по тем же причинам. Вопрос в том, будет ли Англия сражаться в одиночку или у нее будут союзники»[362].
Ни один ответственный британский государственный деятель не думал заходить так далеко, чтобы помышлять о союзе своей страны с Германией. Тем не менее 11 августа 1923 года министр иностранных дел Керзон и ответственный сотрудник министерства иностранных дел сэр Айра Кроу (автор «Меморандума Кроу» 1907 года) потребовали, чтобы Франция пересмотрела свои действия в Руре под страхом риска потерять поддержку Великобритании в будущем кризисе с Германией. На Пуанкаре это не произвело никакого впечатления. Он вовсе не считал британскую поддержку каким-то одолжением для Франции, скорее это было требованием британского национального интереса: «…в случае если возникнет ситуация, подобная 1914 году… Англия в своих же собственных интересах предпримет те же самые меры, какие она предприняла в то время»[363].
Пуанкаре оказался прав относительно окончательного выбора Великобритании в случае наступления ситуации, аналогичной 1914 году. Но он неверно оценил срок, в течение которого Великобритания должна была осознать, что она действительно находится перед лицом аналогичного кризиса и что за это время хрупкая версальская система станет трещать по швам.
Оккупация Рура закончилась осенью 1923 года. Франции не удалось создать значительное сепаратистское движение в Руре или даже в Рейнской области, куда, согласно условиям Версальского договора, германская армия не имела права вступать и, следовательно, не сумела бы подавить сепаратистское движение. Уголь, добытый во время оккупации, едва покрывал стоимость оккупационных расходов. А тем временем Германию охватили восстания, возникшие в Саксонии (в связи с действиями левых политических групп) и в Баварии (в связи с действиями правых). Инфляция галопировала бешеными темпами, угрожая способности германского правительства выполнять какие бы то ни было свои обязательства. Настоятельное требование Франции выплатить репарации сполна стало невыполнимым в результате именно французских действий.
Франции и Великобритании удалось дать друг другу одновременно шах и мат: Франция сделала это тем, что настаивала на ослаблении Германии посредством односторонних действий и тем самым исключила возможность поддержки со стороны Великобритании; а Великобритания — тем, что настаивала на умиротворении, не принимая в расчет баланс сил и тем самым нанося вред безопасности Франции. Даже разоруженная Германия оказалась достаточно сильной, чтобы свести на нет односторонние действия Франции, — грозное предзнаменование будущего, когда Германия сбросит с себя оковы Версаля.
В 1920-е годы всякий раз, когда демократические страны оказывались в тупике, они скорее привлекали Лигу Наций, чем смотрели в лицо геополитическим реалиям. В эту западню угодил даже британский генеральный штаб. Тот самый, процитированный в предыдущей главе меморандум, который определял Германию как главную угрозу и считал Францию неспособной оказать эффективное сопротивление, пал жертвой традиционных мнений. В качестве вывода генеральный штаб не придумал ничего лучше, чем «укреплять» Лигу (что бы это ни означало) и заключать «союзы для конкретного случая в тех ситуациях, когда… Германия выйдет из-под контроля»[364].
Эта рекомендация была почти гарантированным рецептом провала. Лига была слишком раздроблена, а к тому моменту, как Германия вышла из-под контроля, было уже слишком поздно организовывать альянсы. Теперь Германии, для того чтобы окончательно обеспечить себе в долгосрочном плане доминирующее положение — даже более прочное, чем предвоенное, — нужен был только государственный деятель, достаточно дальновидный и терпеливый, чтобы подорвать дискриминационные статьи Версальского договора.
Такой деятель появился в 1923 году, когда Густав Штреземан стал министром иностранных дел, а затем канцлером. Методом, при помощи которого он восстанавливал силы Германии, стала так называемая «политика выполнения», представлявшая собой полный пересмотр прежней германской политики и прекращение дипломатической партизанской войны, которую вели его предшественники против положений Версальского договора. «Выполнение обязательств» базировалось на использовании в своих интересах тех очевидных затруднений, испытываемых Великобританией и Францией в связи с разрывом между собственными принципами и условиями Версаля. В обмен на немецкие усилия по строгому соблюдению облегченного графика выплаты репараций Штреземан стремился к освобождению от наиболее тяжких военно-политических положений Версальского договора самими союзниками.
Нация, побежденная в войне и частично оккупированная иностранными войсками, имеет, в сущности, два выбора. Она может бросить вызов победителю в надежде сделать претворение в жизнь условий мира слишком болезненным; либо она может сотрудничать с победителем, накапливая силы для новой конфронтации в будущем. Обе стратегии имеют свои риски. После военного поражения сопротивление ведет к пробе сил в момент наибольшей слабости; коллаборационизм несет в себе риск деморализации, поскольку политика, которая взывает к победителю, также содержит тенденцию смущать общественное мнение среди побежденных.
До Штреземана Германия следовала политике сопротивления. Конфронтационная тактика помогла ей устоять во время рурского кризиса, но обиды Германии вряд ли были утолены после ухода Франции из Рура. Странно, но возврат Эльзаса и Лотарингии Франции под сомнение не ставился. Однако перекройка германских границ с передачей Польше значительных участков германской территории вызывала страстное противодействие националистического характера. В итоге широко распространилось давление с целью снятия ограничений на германскую военную мощь. И в Германии существовал почти единодушный консенсус в отношении того, что репарационные требования союзников чрезмерно завышены.
В отличие от националистов, Штреземан понимал, что, независимо от степени непопулярности Версальского договора — действительно, независимо от той степени, с какой ненавидел его он сам, — ему была нужна британская и, в какой-то мере, французская помощь, чтобы сбросить с себя его наиболее обременительные положения. Достигнутое в Рапалло взаимопонимание оказалось тактически полезным, чтобы ослаблять западные демократические страны. Но поскольку Советский Союз был доведен до нищенского существования, лишен возможности содействовать германскому экономическому возрождению и слишком изолирован, чтобы оказывать помощь и поддержку в большинстве случаев дипломатической конфронтации, реальный эффект от этой договоренности смог бы проявиться только после того, как Германия станет достаточно сильной, чтобы бросить открытый вызов версальскому урегулированию. Более того, для восстановления экономической мощи требовались иностранные займы, получить которые в атмосфере конфронтации Германии было бы крайне затруднительно. Таким образом, штреземановская «политика выполнения» отражала в первую очередь его реалистическую оценку потребностей германского политического и экономического восстановления: «Главная военная слабость Германии, — писал он, — точно объясняет пределы, определяет характер и методы германской внешней политики»[365].
И хотя «политика выполнения» обязательств базировалась на реалистическом подходе, этого товара в послевоенной Германии было не более (особенно в консервативных кругах), чем в те времена, когда политика консерваторов весьма сильно способствовала началу Первой мировой войны. Окончание войны, в то время как германские войска находились на территории стран Антанты, позволило лицам, ответственным за участие Германии в войне, избежать последствий за свое безрассудство и взвалить вину за это на своих более умеренных преемников. Ллойд Джордж предвидел подобный результат, когда 26 октября 1918 года докладывал военному кабинету относительно первых попыток Германии договориться о мире:
«Премьер-министр заявил, что индустриальная часть Франции опустошена, а Германия этой участи избегла. В первый момент, когда мы оказались в состоянии отхлестать бичом Германию по спине, она заявила: «Я сдаюсь». Встал вопрос, не следует ли продолжать хлестать ее, как она отхлестала Францию»[366].
Коллеги его, однако, посчитали, что Великобритания слишком истощена, чтобы следовать подобным курсом. Министр иностранных дел Остин Чемберлен устало заметил, что «месть сегодня обходится слишком дорого»[367].
Как и предсказывал Ллойд Джордж, новая Веймарская республика была с самого начала осаждена националистическими агитаторами, несмотря на то, что ей удалось получить гораздо более льготные условия мира, чем те, которые могло бы получить высшее военное руководство. Демократические государственные деятели новой Германии так и не были по достоинству оценены за то, что сохранили основы своей страны при таких трудных обстоятельствах. В политике, однако, бывает мало наград за уменьшение ущерба, так как весьма редко удается доказать, что последствия могли бы быть еще хуже.