Аристид Бриан являлся классическим политическим лидером Третьей республики. Начав карьеру как левацкий активист, он стал неотъемлемой принадлежностью французских кабинетов — время от времени в качестве премьер-министра, но чаще в роли министра иностранных дел (в этой должности он входил в состав 14 кабинетов). Он рано понял, что соотношение сил между Францией и Германией падает, и сделал вывод, что примирение с Германией воплощает в себе наиболее реальные надежды на долгосрочную безопасность Франции. Полагаясь на свою жизнерадостность, он надеялся, что ему удастся избавить Германию от наиболее обременительных условий Версальского договора.
Политика Бриана не могла быть популярной в стране, опустошенной германскими армиями. Не так легко было определить, действительно ли Бриан стремился покончить с вековой враждой или он лишь вынужден был соглашаться с настоятельными требованиями реальной политики. Во времена кризисов французы отдавали предпочтение твердому и суровому Пуанкаре, который настаивал на неуклонном исполнении требований Версальского договора. Когда кризисы становились чересчур болезненными — как в связи с оккупацией Рура, — вновь появлялся Бриан. Беда с такой постоянной чехардой заключалась в том, что Франция утратила способность доводить политику, проводимую каждой из этих противоположных друг другу фигур, до логического завершения: Франция уже не была достаточно сильна, чтобы проводить политику Пуанкаре, а французское общественное мнение, давало мало возможностей Бриану в плане предложения Германии по достижению постоянного перемирия.
Какими бы ни были конечные мотивы Бриана, он понимал, что если Франция не добьется примирения сама, то его у нее вырвут благодаря давлению со стороны англосаксонских стран и растущей мощи Германии. Штреземан, будучи ярым противником Версальского договора, считал, что ослабление напряженности в отношениях с Францией ускорит пересмотр статей, касающихся разоружения, и заложит основу для ревизии восточных границ Германии.
27 сентября 1926 года Бриан и Штреземан встретились в старинной деревушке Туари во французских Юрских горах неподалеку от Женевы. Германию только что приняли в Лигу Наций, ее тепло и красноречиво от всего сердца приветствовал Бриан. И в этой пьянящей атмосфере оба государственных деятеля разработали комплексное соглашение, которое должно было покончить с войной раз и навсегда. Франция должна была вернуть Саар без предусмотренного Версальским договором плебисцита. Французские войска в течение года покинут Рейнскую область, а Межсоюзная военно-контрольная комиссия (МВКК) будет выведена из Германии. В ответ на это Германия уплатит 300 миллионов марок за саарские шахты, ускорит репарационные выплаты Франции и выполнит «план Дауэса». На деле Бриан торговал наиболее несправедливыми положениями Версальского договора, обменивая их на помощь в деле экономического возрождения Франции. Соглашение наглядно показало неравенство переговорных позиций обеих стран. Достижения Германии носили постоянный и необратимый характер; французские выгоды были единовременными, преходящими финансовыми контрибуциями, в отдельных случаях повторявшими прежние обещания Германии.
Это соглашение столкнулось с проблемами в обеих столицах. Немецкие националисты яростно возражали против любого вида сотрудничества в рамках Версаля, какими бы привлекательными ни выглядели его конкретные условия, а Бриана обвиняли в том, что он отбрасывает буфер в виде Рейнской области. Были и дополнительные затруднения, связанные с выпуском облигаций для финансирования дополнительных затрат Германии. 11 ноября Бриан внезапно прервал переговоры, заявив, что «скорейшая реализация идеи Туари разбилась о препятствия технического характера»[377].
Это была последняя попытка всеобъемлющего урегулирования между Францией и Германией в межвоенный период. Но неясно, изменилось ли бы что-то, если бы это соглашение было претворено в жизнь. Поскольку коренной вопрос, поставленный «Локарнской дипломатией», оставался нерешенным — побудит ли примирение Германию принять установленный Версалем международный порядок или лишь ускорит способность Германии угрожать ему.
После Локарно этот вопрос стал все менее актуальным. Великобритания была убеждена в том, что примирение является единственным практическим путем. Америка считала, что оно также представляет собой некий моральный императив. А после того как стратегический и геополитический анализ устарел, то нации говорили о справедливости даже тогда, когда решительно расходились в ее определении. Последовала масса договоров, поддерживающих общие принципы и призывы к Лиге Наций, частью в силу убежденности, частью от обычной усталости, а частью из желания избежать наиболее болезненных геополитических реалий.
Период после Локарно стал свидетелем постепенного отступления Франции от версальского урегулирования — вопреки здравому смыслу — под постоянным нажимом Великобритании (и Америки) с требованием идти еще дальше. После Локарно в Германию устремился капитал — в основном американский, — ускоряя модернизацию ее промышленности. Межсоюзная военно-контрольная комиссия, созданная для надзора над разоружением Германии, была упразднена в 1927 году, а ее функции были переданы Лиге Наций, у которой не было механизма осуществления контроля над выполнением обязательств.
Тайное перевооружение Германии шло ускоренными темпами. Еще в 1920 году тогдашний министр промышленности Вальтер Ратенау успокоил немецких военных доводом о том, что положения Версальскою договора, предусматривавшие демонтаж тяжелых немецких вооружений, повлияют преимущественно на такие их виды, которые в любом случае вскоре будут сняты с производства. И ничто, как утверждал он, не помешает разработке современного оружия или созданию промышленных мощностей, которые позволят быстро его выпустить. Присутствуя на военных маневрах в 1926 году, вскоре после ратификации Локарнского пакта и в то время, когда Бриан и Штреземан встречались в Туари, фельдмаршал фон Гинденбург, командующий германской армией в последние три года войны, только что избранный президентом Германии, заявил: «Сегодня я увидел, что немецкая армия сохранила свой традиционный уровень высокого духа и мастерства»[378]. Если это было так, то безопасность Франции оказывалась бы под угрозой в тот самый миг, как только снимались количественные ограничения, налагавшиеся на германскую армию.
Как только проблема разоружения вышла на передний край международной дипломатии, эта угроза стала как никогда близкой. Требуя равенства в политическом отношении, Германия осторожно создавала подходящие психологические рамки, чтобы позднее настойчиво добиваться военного паритета. Франция отказывалась разоружаться, если она не получала дополнительных гарантий собственной безопасности; Великобритания, единственная страна, способная их предоставить, отказалась гарантировать восточное урегулирование и не шла далее Локарно в отношении западного урегулирования, тем самым подчеркивая тот факт, что договоренности в Локарно представляют собой меньшие по силе, чем обязательства по любому союзу.
Чтобы исключить или, по крайней мере, отдалить, наступление того дня, когда будет объявлено формальное равенство Германии, Франция начала игру в разработку критерия сокращения вооружений, который устраивал бы экспертов Лиги Наций по вопросам разоружения. Она представила аналитический доклад в Подготовительную комиссию Лиги, где излагались данные о соотношении реальной и потенциальной мощи с учетом наличия обученных резервов и демографических тенденций, а также сравнения существующего оружия с темпами технологических изменений. Но ни одна из хитроумных теорий не могла решить ключевой вопрос, заключавшийся в том, что при равном, даже предельно низком, уровне вооружений безопасность Франции находилась под угрозой в силу наличия у Германии превосходящего мобилизационного потенциала. Чем больше Франция, казалось бы, соглашалась с рекомендациями Подготовительной комиссии, тем больший нажим она вызывала против себя. В конце концов, все предпринятые Францией маневры различного характера служили для того, чтобы усилить англосаксонскую убежденность в том, что Франция является фактическим препятствием на пути разоружения, а следовательно, и обеспечения мира.
Острота стоявшей перед Францией дилеммы заключалась в том, что после Локарно Франция более не была в состоянии следовать собственным убеждениям и была вынуждена соглашаться на урегулирование, чтобы победить собственные страхи. Французская политика все в большей степени носила оборонительный характер противодействия. Символичным для подобного рода умонастроения было начало строительства Францией линии Мажино, когда еще не прошло и двух лет после Локарно, то есть тогда, когда Германия все еще была разоруженной, а независимость новых государств Восточной Европы зависела от способности Франции прийти им на помощь. В случае германской агрессии Восточная Европа могла бы быть спасена только в том случае, если бы Франция приняла наступательную стратегию, сфокусированную на использование демилитаризованной Рейнской области в качестве некоего заложника. И тем не менее строительство линии Мажино доказывало, что Франция намерена придерживаться оборонительной тактики внутри собственных границ, тем самым развязывая руки Германии с тем, чтобы та могла свободно действовать на Востоке. Политическая и военная стратегии Франции окончательно разошлись.
Сбитые с толку руководители имеют тенденцию подменять пиар-кампанию умением ориентироваться. Подталкиваемый желанием прослыть деятельным политиком, Бриан воспользовался десятой годовщиной вступления Америки в войну, представив в июне 1927 года Вашингтону проект договора, согласно которому два правительства отвергали бы войну в отношениях друг с другом и соглашались бы на урегулирование всех споров мирным путем. Американский государственный секретарь Фрэнк Б. Келлог даже не знал, как отреагировать на документ, который отвергал то, чего никто не опасался, и предлагал то, что считалось само собой разумеющимся. Приближение 1928 года, года выборов, помогло Келлогу отбросить сомнения; «мир» как таковой был популярен, а проект Бриана имел то преимущество, что из него не проистекало никаких практических последствий.