Не желая раскрывать свои планы до тех пор, пока не станет ясно, что ему предлагают, Сталин усилил на Гитлера давление еще на одно деление. Молотову были даны инструкции высоко оценить воодушевление Риббентропа, но добавить, что в принципе хорошо было бы иметь само соглашение, прежде чем будет решен вопрос о целесообразности визита. Гитлеру предлагалось сформулировать точное и конкретное предложение, включая секретный протокол по отдельным территориальным вопросам. Даже тупоголовый Риббентроп должен был бы понять смысл просьбы Молотова. Любая утечка информации касалась бы немецкого проекта; руки Сталина оставались бы чистыми, а провал переговоров можно было бы приписать отказу Советского Союза соглашаться с немецким экспансионизмом.
К тому времени Гитлер нервничал как в настоящей лихорадке. Поскольку решение о нападении на Польшу должно было быть принято в самые ближайшие дни. 20 августа он написал непосредственно Сталину. Само по себе это письмо представляло собой отход от правил немецкой протокольной службы. В связи с тем, что единственным титулом Сталина было «генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза» и он не занимал никакой государственной должности, они никак не могли решить, как к нему обращаться. В конце концов, письмо было направлено просто «Господину Сталину, Москва». Оно гласило: «Я убежден, что содержание дополнительного протокола, желательного для Советского Союза, может быть уточнено в возможно кратчайший срок, если ответственный немецкий государственный деятель будет иметь возможность лично прибыть в Москву для переговоров»[450].
Сталин выиграл торги благодаря тому, что сохранял советские ставки до последнего. Причина состояла в том, что Гитлер со всей очевидностью был готов предложить ему задаром то, что в любом союзе с Великобританией и Францией он смог бы получить только после кровопролитной войны с Германией. 21 августа Сталин дал ответ, выразив надежду на то, «что германо-советский пакт о ненападении приведет к повороту в сторону серьезного улучшения политических отношений между нашими двумя странами…»[451] Риббентроп был приглашен прибыть в Москву через 48 часов, 23 августа.
Риббентроп, не пробыв в Москве и часа, предстал перед лицом Сталина. Советский руководитель проявил мало интереса к пакту о ненападении и еще меньше к заверениям в дружбе, которые Риббентроп то и дело вставлял в свои реплики. Его озабоченность концентрировалась вокруг секретного протокола о разделе Восточной Европы. Риббентроп предложил, чтобы Польша была разделена на сферы влияния по границе 1914 года, с одним лишь принципиальным различием, чтобы Варшава оставалась на немецкой стороне. Открытым был вопрос о том, будет ли придана некая видимость польской независимости, или Германия и Советский Союз просто аннексируют завоеванные ими территории. Что касается прибалтийских государств, то Риббентроп предложил, чтобы Финляндия и Эстония вошли в русскую сферу влияния (давая Сталину долгожданную буферную зону вокруг Ленинграда), Литва отошла бы к Германии, а Латвия была бы поделена. Когда Сталин потребовал себе всю Латвию, Риббентроп телеграфировал Гитлеру, и тот уступил — точно так же, как он поступил в связи с притязаниями Сталина отобрать Бессарабию у Румынии. Ликующий Риббентроп вернулся в Берлин, где в состоянии эйфории его приветствовал Гитлер, назвав «вторым Бисмарком»[452]. Прошло всего три дня с момента направления первого послания Гитлера Сталину до завершения дипломатической революции.
Позднее, как всегда, началось выявление задним числом того, кто несет ответственность за такой шокирующий поворот событий. Кто-то обвинял Великобританию за недоброжелательный стиль переговоров. Историк Э. Дж. П. Тэйлор показал, что при обмене посланиями и проектами документов между Великобританией и СССР Советы в довольно нехарактерной для них манере отвечали на британские предложения гораздо быстрее, чем британцы на советские. Из этого факта Тэйлор сделал вывод, на мой взгляд, некорректный, что Кремль жаждал союза больше, чем Лондон. Я же полагаю, что, скорее всего, дело было в том, что Сталин хотел, чтобы Великобритания не вышла из игры и не испортила ее преждевременно, по крайней мере до тех пор, пока он не определит намерения Гитлера.
Британский кабинет, вне всякого сомнения, совершил ряд грубейших психологических ошибок. Не только ни один из министров не посетил Москву, но Лондон задерживал переговоры о совместном военном планировании вплоть до начала августа. Даже тогда во главе британской делегации был поставлен адмирал, хотя главным, если не единственным, вопросом, занимавшим умы советской стороны, была война на суше. Более того, делегация направилась в Советский Союз пароходом, что заняло у нее пять дней пути, что отнюдь не свидетельствовало о понимании срочности дела. И, наконец, независимо от моральных соображений, сдержанность Великобритании в вопросе гарантии независимости прибалтийских государств была, неизбежно, истолкована параноидальным лидером в Москве как приглашение Гитлеру совершить нападение на Советский Союз, минуя Польшу.
И тем не менее отнюдь не неуклюжее поведение британской дипломатии привело к заключению нацистско-советского пакта. Реальная проблема заключалась в том, что Великобритания не могла пойти на сталинские условия, не поступившись всеми принципами, которые она отстаивала со времен окончания Первой мировой войны. Не было смысла устанавливать запрет на уничтожение малых стран Германией, если это подразумевало предоставление такой же привилегии Советскому Союзу. Более циничное британское руководство провело бы черту по советской границе, а не по польской, что резко улучшило бы переговорные позиции Великобритании в отношении Советского Союза и давало бы серьезные стимулы Сталину в вопросе проведения переговоров о защите Польши. В моральном плане достижением демократических стран явилось то, что они не могли пойти на освящение очередной серии агрессий, даже во имя собственной безопасности. Реальная политика предписывала бы сделать анализ стратегических последствий британской гарантии Польше, в то время как установленный Версалем международный порядок потребовал бы от Великобритании следовать курсом, базирующимся исключительно на моральных и правовых соображениях. У Сталина была стратегия, но не было принципов, а демократические страны защищали принципы, не разработав никакой стратегии.
Польшу нельзя было защитить путем бездеятельного пребывания французской армии внутри линии Мажино и Советской армии, ждущей в пределах собственных границ. В 1914 году страны Европы пошли на войну, потому что военное и политическое планирование потеряли связь друг с другом. Пока генеральные штабы отрабатывали свои планы, политические лидеры не только не понимали их, но у них отсутствовали политические цели, соразмерные с размахом предусмотренных военных усилий.
В 1939 году политическое и военное планирование вновь разошлись, но на этот раз по совершенно противоположным причинам. Западные державы имели перед собой вполне разумную и высокоморальную политическую цель — остановить Гитлера. Но они так и не сумели разработать военную стратегию для достижения этой цели. В 1914 году стратеги были слишком безрассудными; в 1939 году они были чересчур скромными. В 1914 году военные всех стран рвались к войне; в 1939 году у них было так много дурных предчувствий (даже в Германии), что они полностью передоверились в суждениях политическим лидерам. В 1914 году имела место стратегия, но не было политики; в 1939 году имелась политика, но не было стратегии.
Россия сыграла решающую роль в развязывании обеих войн. В 1914 году Россия способствовала началу войны, жестко придерживаясь союзнических обязательств по отношению к Сербии и следуя негибкому мобилизационному плану; в 1939 году, когда Сталин избавил Гитлера от страха войны на два фронта, он, должно быть, знал, что делает всеобщую войну неизбежной. В 1914 году Россия пошла на конфликт, чтобы сохранить честь; в 1939 году она поддержала войну, чтобы урвать свою долю из завоеваний Гитлера.
Германия, однако, вела себя совершенно одинаково перед началом обеих мировых войн — нетерпеливо и недальновидно. В 1914 году она прибегла к силе оружия, чтобы сломать союз, который, в отсутствие вызывающего поведения со стороны Германии, сам бы не сохранился; в 1939 году она не пожелала подождать неизбежного превращения в авторитетнейшую нацию Европы. И это потребовало бы прямо противоположного той стратегии, которой придерживался Гитлер, — некоего периода передышки, чтобы дошли до сознания постмюнхенские геополитические реалии. В 1914 году эмоциональная неуравновешенность германского императора и отсутствие у него ясной концепции национального интереса не позволили ему выждать; в 1939 году гениальный психопат, преисполненный решимости развязать войну, на пике своих физических сил, отбросил в сторону все рациональные расчеты. Бессмысленность решения Германии начать войну в обоих случаях доказывается тем фактом, что, несмотря на два сокрушительных поражения и утрату примерно трети территории, имевшейся перед Первой мировой войной, Германия остается самой сильной и, возможно, наиболее влиятельной нацией Европы.
Что же касается Советского Союза в 1939 году, то он тогда был слабо подготовлен к ожидаемой борьбе. И тем не менее к концу Второй мировой войны он уже считался глобальной сверхдержавой. Как это сделал Ришелье в XVII веке, так и Сталин в XX веке воспользовался преимуществами раздробленности Центральной Европы. Восхождение Соединенных Штатов к статусу сверхдержавы было предопределено их индустриальной мощью. Советское доминирование имело в своей основе безжалостное манипулирование на устроенных Сталиным торгах.
Глава 14Нацистско-советский пакт
Вплоть до 1941 года Гитлер и Сталин преследовали нетрадиционные цели при помощи традиционных средств. Сталин ждал наступления того дня, когда коммунистическим миром можно будет управлять из Кремля. Гитлер обрисовал свое сумасшедшее видение расово-чистой империи, управляемой немецкой «расой господ», как это описано в его книге «Майн кампф». Вряд ли можно себе представить два еще более революционных представления о будущем. И все же средства, примененные и Гитлером, и Сталиным, кульминацией которых явился пакт 1939 года, вполне могли быть заимствованы из трактата XVIII