в 1945 году, когда вступит в войну с Японией на последнем ее этапе и получит за это высокую цену. 22 октября Сталин ответил на письмо Риббентропа, выражая готовность, смешанную с иронией. Поблагодарив Риббентропа за «поучительный анализ недавних событий», он, однако, воздержался от их личной оценки. И, возможно, дабы показать, что неизвестно еще, чья взяла, он от имени Молотова принял приглашение приехать в Берлин и при этом в одностороннем порядке назвал очень близкую дату — 10 ноября — до этой даты оставалось менее чем три недели[456].
Гитлер принял это предложение тотчас же, что стало поводом нового недоразумения. Сталин истолковал скорость, с которой ответил Гитлер, как доказательство того, что отношения с Советами были для Гитлера столь же важными, как и в предыдущий год, и, следовательно, как доказательство того, что твердая тактика давала плоды. Готовность Гитлера, однако, исходила из необходимости поторопиться с разработкой планов, если он действительно собирался напасть на Советский Союз весной 1941 года.
Глубина недоверия этих двух потенциальных партнеров друг к другу проявилась еще до начала встречи. Молотов отказался ехать в немецком поезде, направленном к границе, чтобы доставить его в Берлин. Советская делегация, безусловно, была озабочена тем, что элегантность немецких вагонов могла равняться широте распространенности их подслушивающих устройств. (В конце концов, немецкие вагоны были прицеплены в хвост советского поезда, тележки которого были специально изготовлены так, чтобы на границе их можно было приспособить к более узкой европейской колее.)
Переговоры в конечном счете начались 12 ноября. Молотов, обладавший даром выводить из себя гораздо более уравновешенных личностей, чем Гитлер, с удвоенной силой демонстрировал жесткую тактику перед нацистским руководством. Присущая ему жестокость подкреплялась паническим страхом перед Сталиным, которого он боялся гораздо больше, чем Гитлера. Всепоглощающая озабоченность Молотова своей собственной внутренней ситуацией была типична для дипломатов во времена всего советского периода, хотя особенно остро это проявлялось во времена пребывания Сталина у власти. Участники переговоров с советской стороны, казалось, всегда были больше озабочены ограничениями на родине, чем положением на международной арене.
Поскольку министры иностранных дел редко являлись членами Политбюро (Громыко стал им лишь в 1973 году, будучи 16 лет на посту министра иностранных дел), их внутренняя база была слабой, и им всегда грозила опасность превратиться в козлов отпущения, если бы переговоры пошли не так. Более того, поскольку Советы исходили из того, что история в конечном счете на их стороне, они скорее готовы были чинить всякие препятствия, чем идти к поиску широкомасштабных решений. Любые переговоры с советскими дипломатами превращались в испытания на выносливость; нельзя было ждать никаких уступок до тех пор, пока советский глава делегации не убеждался сам — и в особенности не убеждал тех, кто читал его телеграммы в Москве, — что достигнут последний предел гибкости другой стороны. На основе подобного рода дипломатических партизанских военных действий они добивались всего того, чего можно было добиться давлением и настойчивостью, но обычно пропускали возможность достижения настоящего дипломатического прорыва. Советские участники переговоров — а Громыко был настоящим мастером игры — умели блестяще выматывать оппонентов, которые были обременены предвзятыми идеями и страдали от нетерпения добиться решения вопроса. С другой стороны, они имели обыкновение за деревьями не видеть леса. Так, в 1971 году они упустили возможность саммита с Никсоном, который отсрочил бы его открытия для Пекина, потеряв много месяцев на утряску по существу бессмысленных предварительных условий, — которые Советы целиком и полностью отбросили, как только Вашингтон заполучил китайский вариант.
Трудно себе представить двух менее всего подходящих для общения друг с другом людей, чем Гитлер и Молотов. Гитлер вообще никоим образом не подходил для переговоров, предпочитая подавлять своих собеседников по переговорам бесконечными монологами, не проявляя при этом ни малейшего желания выслушивать ответ, если он вообще давал время для ответа. Встречаясь с иностранными руководителями, Гитлер обычно ограничивался страстной констатацией общепризнанных принципов. В те немногие разы, когда он реально участвовал в переговорах, — как это было с австрийским канцлером Куртом фон Шушнигом или с Невиллом Чемберленом, — он действовал в издевательской манере и выдвигал безапелляционные требования, которые редко корректировал. Молотова, с другой стороны, меньше всего интересовали принципы, нежели их практическое применение. И у него совсем не было возможностей для компромисса.
В ноябре 1940 года Молотов оказался, по-настоящему, в трудном положении. Сталину вообще трудно было угодить, поскольку он разрывался между нежеланием вносить свой вклад в германскую победу и тревогой по поводу того, что, если Германия победит Великобританию без советской помощи, он может лишиться возможности разделить завоевания Гитлера. Что бы ни произошло, Сталин был преисполнен решимости никогда не возвращаться к версальским договоренностям и пытался укрепить свою позицию, подстраховывая каждый свой шаг. Секретный протокол и последующие события показали немцам со всей ясностью его концепцию надлежащих договоренностей — не исключено, даже слишком ясно. В этом смысле визит Молотова в Берлин рассматривался как возможность проработки конкретных деталей. Что же касается демократических стран, то Сталин воспользовался визитом в июле 1940 года вновь назначенного британского посла сэра Стаффорда Криппса, чтобы отвергнуть какую бы то ни было возможность возвращения к версальскому порядку вещей. Когда же Криппс выступил с утверждением, что падение Франции должно заставить Советский Союз быть заинтересованным в восстановлении баланса сил, Сталин холодным тоном заметил:
«Так называемое европейское равновесие сил до сих пор действовало не только против Германии, но так же и против Советского Союза. Поэтому Советский Союз примет все меры, чтобы предотвратить восстановление прежнего равновесия сил в Европе»[457].
На дипломатическом языке выражение «все меры» обычно включает в себя угрозу войны.
Для Молотова ставки и так были слишком высоки. Поскольку прежнее поведение Гитлера не оставляло ни малейших сомнений в том, что 1941 год обязательно будет ознаменован какой-либо крупной кампанией, представлялось вполне вероятным, что, если Сталин не присоединится к нему в нападении на Британскую империю, то он вполне сможет напасть на Советский Союз. Таким образом, Молотову был предъявлен ультиматум де-факто, маскирующийся под соблазн, хотя Сталин недооценил, насколько короткой будет на самом деле эта отсрочка.
Риббентроп начал переговоры заявлением о неизбежности германской победы. Он призывал Молотова присоединиться к Трехстороннему пакту, не обращая внимания на то, что этот договор являлся переработкой ранее существовавшего «антикоминтерновского пакта». Риббентроп утверждал, что было бы возможно «установить сферы влияния для России, Германии, Италии и Японии на весьма широкой основе»[458]. По словам Риббентропа, это не должно было бы привести к конфликту, так как каждый из будущих партнеров был более всего заинтересован в продвижении на юг. Япония двинется в Юго-Восточную Азию, Италия в Северную Африку, а Германия потребует возврата своих бывших колоний в Африке. После бурной многоречивости, имевшей целью подчеркнуть свой исключительный ум, Риббентроп в итоге определил, какого рода приз приберегается для Советского Союза: «…не пожелает ли Россия в перспективе также двинуть на юг, чтобы получить естественный выход к открытому морю, столь важный для России»[459].
Любой, кто имеет хотя бы смутное представление о публичных выступлениях Гитлера, понял бы, что это полнейшая бессмыслица. Африка не была в числе приоритетов у нацистов. Не только для Гитлера она никогда не представляла особого интереса, но Молотов, вероятно, вволю начитавшись «Майн кампф», осознавал, что на самом деле Гитлеру нужно «жизненное пространство» в России. Молча выслушав все эти выкладки Риббентропа, Молотов затем деловито спросил, даже с некоторой долей надменности, к какому конкретно морю, как предполагается, Советский Союз ищет выход. Вновь погрузившись в помпезное красноречие, Риббентроп, в конце концов, упомянул Персидский залив, точно он уже принадлежал Германии, чтобы она могла его отдавать:
«Вопрос сейчас заключался в том, смогут ли они и в будущем продолжать совместно вести дела… нельзя ли будет в долгосрочном плане найти выгодный для России выход к морю в направлении Персидского залива и Аравийского моря, и нельзя ли будет одновременно реализовать и другие пожелания России в этой части Азии, — в которой у Германии совершенно нет никакого интереса»[460].
Молотова столь напыщенное предложение совершенно не заинтересовало. Германия еще не овладела тем, что намеревалась предложить, а Советский Союз не нуждался в Германии, чтобы завоевать эти территории для себя. Выразив в принципе готовность присоединиться к Трехстороннему пакту, Молотов немедленно обусловил эту уступку заявлением о том, что «потребуется точность при разграничении этих сфер влияния на довольно длительный срок»[461]. Это, конечно, нельзя было завершить в рамках одной поездки в Берлин, и потребовались бы дополнительные консультации, в частности, ответный визит Риббентропа в Москву.
Во второй половине того же дня Молотов встретился с Гитлером в только что отстроенной и отделанной мрамором канцелярии. Все было обустроено так, чтобы внушить благоговейный трепет пролетарскому министру из Москвы. Молотов был проведен по широкому коридору, по обеим сторонам которого с интервалом в несколько метров высокорослые эсэсовцы в черных мундирах становились по стойке «смирно» и вскидывали руки в нацистском приветствии. Двери в кабинет Гитлера доходили до самого потолка, и их распахнули двое эсэсовцев особенно высокого роста, поднятые вверх руки которых образовывали арку, под которой Молотов был препровожден в помещение, где уже находился Гитлер. Сидя за письменным столом у дальней стены огромного зала, Гитлер несколько секунд молча разглядывал вошедших, а затем вскочил и, не говоря ни слова, пожал руки каждому члену советской делегации. Когда он пригласил их сесть в зоне отдыха, раздвинулись занавеси, и к собравшимся присоединился Риббентроп с группой советников