Но тут защитники анализа по четырем элементам сразу же возразят, что ему противопоставляется якобы похороненный ими сравнительный метод. Может быть, это звучит парадоксально, но сравнительный метод гораздо более пригоден для доказательства марксистской идеи развития, чем пресловутый марровский анализ по четырем элементам. Если мы сравниваем латинское слово ангулюс – угол, польское – венгел – угол, и русское – угол, то в данном случае мы получаем далеко не совершенную, но все же действительную картину реального изменения этого слова, различные ступени которого документально засвидетельствованы в различных языках.
Ряд ангулюс – венгел – угол есть отражение момента реального изменения и развития, подобно тому, как снимок мчащегося экспресса есть фиксирование момента его действительного движения. В то же время марровский ряд сопоставлений, как, например, о-гонь, конь, кон-ура, армянское – кин – женщина, русское о-кун-ать (см. «К семантической палеонтологии в языках неяфетических систем»[90]), рассчитанных на доказательство последовательного развития значения одного элемента кон, представляет вымученную абстрактную схему перевоплощения элемента, придуманную самим Н.Я. Марром.
Эта схема не отражает реальной жизни. Следовательно, она не имеет ничего общего с марксизмом, ибо марксизм опирается на жизнь, вечно меняющуюся и развивающуюся.
Некоторые утверждают, что рациональное зерно теории о четырех элементах состоит в том, что первоначально число звукосочетаний было несравненно меньшим, чем в современных языках.
Весьма вероятно, что их было гораздо меньше, но это не дает повода утверждать, что они были во всех языках изначально одинаковы. Помимо того, их первоначальный облик и значение на протяжении десятков тысячелетий могли измениться такое бесчисленное число раз, что всякие поиски их были бы равносильны поискам нескольких капель в море.
Другие пытаются представить дело таким образом, что анализ по четырем элементам представляет сущий пустяк, нечто вроде совершенно безобидной гипотезы, которую следует лишь немного уточнить и подправить. При этом приводится длинный перечень заслуг Н.Я. Марра, как, например, установление социальной значимости формы, признание стадиального развития языка, зависимость изменения в языке от изменения материального базиса и т.д.
Однако вопрос здесь не в этом. Никто этих заслуг у Марра не отнимает и не оспаривает. Весь вопрос состоит в том, как эти положения доказываются Н.Я. Марром на материалах конкретных языков, насколько правильно они доказываются и помогают ли эти доказательства практикам при выполнении тех задач, которые перед ними поставили партия и советское правительство.
Если главным орудием для доказательства праязыковой гипотезы в руках индоевропеистов является сравнительный метод, то таким орудием для доказательства марксистских положений у Марра является анализ по четырем элементам. Уберите сравнительный метод, и вся громоздкая система индоевропеистики окажется повисшей в воздухе. Уберите у Марра четырехэлементный анализ, и вы получите декларативные заявления без доказательств.
Поэтому вопрос о четырех элементах приобретает особое политическое значение. Если он абсолютно правилен, то это означает, что то или иное положение, выдвигаемое Н.Я. Марром, оправдывается, если он неправилен, то все остается провозглашенным, но недоказанным.
Более того, неправильный метод доказательства льет воду на мельницу врагов марксизма, которые считают марксистские положения вообще недоказуемыми. Так что это далеко не пустяк, как думают некоторые товарищи.
Четыре элемента – это тот же праязык. Об этом весьма недвусмысленно заявлял и сам Н.Я. Марр в статье «Яфетидология в Ленинградском государственном университете»:
«Вообще, если говорить о праязыке, первичном состоянии звуковой речи, то это была речь узкого охвата определенной профессии, магическая речь…»[91].
Если звуковая речь, бывшая первоначально достоянием магов, развивалась из первоначально одинаковых четырех элементов, то аналогия между праязыком и четырьмя элементами здесь полная.
Что касается второго утверждения Н.Я. Марра о скрещенности всех языков мира, то всеобщая скрещенность языков Н.Я. Марром явно преувеличена. Языки действительно скрещивались, но скрещивались благодаря контакту на определенных географических территориях. Там, где не было непосредственного контакта, возможность скрещения была фактически исключена.
Товарищ Сталин в своей замечательной работе «О диалектическом и историческом материализме» говорит: «…наука об истории общества, несмотря на всю сложность явлений общественной жизни, может стать такой же точной наукой, как, скажем, биология, способной использовать законы развития общества для практического применения»[92].
Совершенно очевидно, что советская языковая наука, если она, согласно академику Марру, будет априорно утверждать о всеобщей скрещенности языков и сопоставлять мордовское «лишь-ме» – лошадь с китайским «ма» – лошадь, она окажется в положении гадальщицы на картах и никогда не может стать точной наукой.
Только использование всей совокупности данных конкретной истории, археологии, лингвистики и антропологии может решить вопрос о наличии действительного скрещения между языками.
Было бы ошибочно думать, что на этих теоретических утверждениях основаны все исследования Н.Я. Марра.
Третьим утверждением является восстанавливаемая им последовательность стадий развития человеческого мышления.
В докладе «Языковая политика яфетической теории и удмуртский язык»[93] Н.Я. Марр выделяет три стадии развития человеческого мышления: 1) тотемическая, 2) космическая и 3) технологическая.
Первая ступень, или тотемизм, приурочивается Марром к периоду первобытного коммунизма (см. «Сдвиги в технике языка и мышления»[94]).
Эта ступень характеризуется образным представлением о тотемах, или таинственных магических силах, в образах которых выступали производительные силы коллективного труда, и соответствует периоду дологического мышления и кинетической речи.
В другой работе «Почему так трудно стать лингвистом-теоретиком» Н.Я. Марр характеризует дологическое мышление следующим образом:
«…люди мыслили мифологически, мыслили так называемым „дологическим“ мышлением, собственно они еще не „мыслили“, а мифологически воспринимали…»[95].
Обратимся к работам Владимира Ильича Ленина и рассмотрим, как он характеризует процесс человеческого познания. Ленин говорил:
«Подход ума (человека) к отдельной вещи, снятие слепка (= понятия) с нее не есть простой, непосредственный, зеркально-мертвый акт, а сложный, раздвоенный, зигзагообразный, включающий в себя возможность отлета фантазии от жизни; мало того: возможность превращения (и притом незаметного, несознаваемого человеком превращения) абстрактного понятия, идеи в фантазию (в последнем счете = бога)»[96].
Если великий корифей науки, марксист В.И. Ленин утверждал, что в процессе познания есть только возможность отлета фантазии от действительности, то Н.Я. Марр, «поправляя» Ленина, создал особую тотемическую стадию мышления, представляющую абсолютный отлет фантазии от действительности.
Совершенно ясно, что отправной пункт этой марровской схемы ничего общего не имеет с марксизмом.
Гипотеза о первоначальных четырех элементах органически вытекала из гипотезы о существовании тотемической стадии мышления. Ведь элементы, по Марру, были орудием обращения к тотему.
Если мы, следуя Ленину, отрицаем возможность существования тотемической стадии мышления, то, следовательно, всякая почва для четырех элементов исчезает.
Космическая стадия, к которой Н.Я. Марр приурочивает возникновение звуковой речи, представляет завершение тотемизма. Появляется представление о трех стихиях – верхнем, среднем и преисподнем небе. На этой стадии производственные тотемы уступают место культовым. «…Солнце же, – говорит Н.Я. Марр в статье „Постановка учения об языке в мировом масштабе и абхазский язык“, – было божеством, как и небо, по названию которого называлось и солнце, как его часть»[97].
На стадии технологической в связи с ростом производительных сил появляется название предметов и орудий труда в прямом их значении.
Надуманность и абстрактность такой схемы, абсолютно не увязанной ни с какой конкретной историей, является вполне очевидной.
Четвертым основополагающим утверждением Н.Я. Марра является теория развития значений слов, тесно увязанная с предыдущей схемой.
Звуковая речь, как уже упоминалось, по Марру начинается со стадии космического мышления. Названия верхнего, среднего и преисподнего неба переносились на сопричастные понятия, как, например, облако, луна, птица, или по закону названия части по целому, или по ассоциации образов, например – круг, время, душа и т.д. Слово, означавшее небо, переносилось также на части тела, как, например, рука, глаз, нога и т.п.; на отвлеченные понятия, такие, как совесть, вера и др. Переходя в обиход повседневной хозяйственной жизни, те же термины становятся названиями соответствующих лиц или предметов.
Таким образом, сущность семантической теории Н.Я. Марра сводится к перевоплощению первоначального названия культового тотема.
Такая схема, подкрепляемая теорией четырех элементов, открывала Н.Я. Марру новые широкие возможности для произвольных и априорных истолкований.