Отмечу лишь, что новая методология потребовала создания новой техники лингвистического исследования. Эта новая техника у акад. Н.Я. Марра оформилась в виде палеонтологии речи с анализом по элементам, но она оказалась еще далека до завершения. Сторонники формально-сравнительного метода, оглупляя марровскую палеонтологию речи и подтасовывая факты, весь огонь своей критики направили на дискредитацию всей фактической стороны исследований акад. Н.Я. Марра. Однако их доводы совершенно не убедительны.
Конечно, в работах акад. Н.Я. Марра немало спорного и ошибочного и в фактическом отношении, но эти существенные недостатки его исследований ждут более основательного разбора. Ошибки Марра надо вскрывать и устранять из обихода языковедных работ, но делать это нужно не так, как это делают проф. А. Чикобава и кандидат филологических наук Б. Серебренников. Чего стоят, например, выдвинутые проф. А. Чикобава обвинения Марра в способствовании расизму, обвинения, построенные на «искусно» подобранных цитатах. Если у Марра в его стадиальной классификации языков мира (безусловно представляющей собой недоработанную схему и ошибочную в той мере, в какой она строится лишь на морфологических признаках) китайский или грузинский языки оказываются на ступенях, предшествующих индоевропейским языкам, то проф. А. Чикобава спешит сделать вывод: акад. Н.Я. Марр отказывает этим языкам (грузинскому и китайскому) в их дальнейшем развитии.
Этот вывод совершенно не соответствует действительности: акад. Н.Я. Марр, в отличие от некоторых компаративистов, не ставил знака равенства между содержанием языка и его формой. О грузинском языке он писал: «он один из наиболее развитых и в письменности живых языков мира… Грузинский язык способен полноценно и без искажения передавать понятия отвлеченного мышления. На грузинский легко переводятся продукции как азиатской, так и европейской культурной общественности. Он располагает достаточно богатыми средствами также для национализации достижений в прикладных знаниях и технике. В нем заложена громадным трудом доставшаяся закваска интернационализма»[104].
Акад. Н.Я. Марр высоко ставил возможности бурного роста и расцвета языков в условиях социалистического общества. Его выражение «родная речь – могучий рычаг культурного подъема» стало крылатой фразой, соответствующей содержанию марровских исследований. Нам необходимо давать должную критическую оценку действительным, а не мнимым ошибкам Марра.
Выйти из застоя, в котором оказалось современное советское языкознание, дело не легкое, но выполнимое. Строить марксистско-ленинскую науку о языке нужно не без Марра, а с использованием марровского наследства, опираясь на главное, основное – на труды великих ученых – Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина.
Г.А. Капанцян.О некоторых общелингвистических положениях Н. Марра
Приветствую решение редакции «Правды» открыть дискуссию по вопросам языкознания «в связи с неудовлетворительным состоянием, в котором находится советское языкознание».
Не могу также не выразить большого удовлетворения блестящей статьей Арн. Чикобава «О некоторых вопросах советского языкознания». Арн. Чикобава смело, многосторонне и глубоко ставит ряд проблем; критикуя многие лингвистические проблемы в концепции акад. Н. Марра, он раскрывает их немарксистское направление и природу. Автор статьи правильно указывает, что «основополагающие указания Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина о языке и языкознании в работе многих языковедов подменяются неправильными положениями лингвистической теории акад. Н.Я. Марра. Декларативная защита марксизма-ленинизма сплошь и рядом выливается в фактическую защиту принципиальных ошибок теории Н.Я. Марра».
Быть может, нигде у нас в СССР так не канонизировалось любое высказывание Н. Марра, как в Армении, где каждое его замечание доводили до непогрешимой догмы. Здесь, например, А. Гарибян и Э. Агаян рассматривали марризм и марксизм как синонимы. Более того, они зачастую предпочитали первый второму, и ссылка, например, на то или иное положение Энгельса, противоречащее высказываниям Марра, встречалась с глухим недовольством. Очень отрицательное значение имели статьи Г. Сердюченко в газетах и его выступление на президиуме Академии наук СССР, на координационном заседании всех академий, а также статья Н. Берникова и И. Брагинского в газете «Культура и жизнь» и другие. Особенно тенденциозно подходила раньше «Литературная газета». А все это создавало неправильную ориентацию и вносило действительно «застой в развитии советского языкознания», как выражается редакция газеты «Правда». В то же время «создалось положение, при котором становится невозможной положительная работа по обслуживанию неотложных задач языкового строительства нашей Родины» (А. Чикобава, там же).
Я не буду касаться здесь роли Н. Марра как арменоведа, грузиноведа, отчасти археолога и этнографа, затем как создателя яфетидологии в смысле теории генеалогического родства так называемых яфетических языков, круг которых постепенно расширялся, охватывая не только кавказские языки, но в дальнейшем и другие (языки басков, этрусков, урартов, эламитов и др.), пока не отпала их мнимая генеалогическая связь с семитическими. Под яфетическими языками Н. Марр понимал стадийное состояние всех языков всего мира. Тут уже сравнительно-исторический метод изучения, правильный, хотя и не исчерпывающий, заменился знаменитым элементным методом анализа. Изыскивались только и только четыре злополучных элемента во всех языках с произвольным делением слов.
В своей книге «Хайаса – колыбель армян», с риском очернения ее со стороны «критиков» (что и сбылось), я писал по поводу этих элементов: «Начиная с 1923 – 1924 годов Н. Марр в рассмотрении лингвистических и этногенетических вопросов отказался признать родство языков, их генеалогическую классификацию, семьи и пр., как и фактор миграции. Но его универсализм в выдвигании только „единого глоттогонического процесса“ со стадиальностью и „палеонтологией“, которые зиждутся на изначальных мол для всех языков четырех морфо-звуковых элементах и т.п., все это ошибочно противополагалось конкретной реальной истории данных языков с их особенностями, закономерностями, связями и пр.».
При таком неисторическом и космополитическом всеобъемлющем подходе у Н. Марра сравниваются между собой не только какие угодно языки, слова с их современным фонетическим состоянием (следовательно, вне зависимости от того, что они могли видоизменяться до неузнаваемости), строй языка и т.п., но даже самые мелкие единичные особенности этих языков. Например, современный грузинский язык более родственен по строю современному новоармянскому, чем древнегрузинскому, что, конечно, является случайным совпадением; в одной статье («Из Пиренейской Гурии») «выявляются диалектические особенности гурийского говора грузинского языка и сулетинского наречия баскского языка (в Испании. – Г.К.) в увязке друг с другом»[105].
Стоит припомнить здесь и упорное утверждение Марра о вневременной классовости языка, даже в эпоху стадности людей – дикарей или при первобытной родовой общине, хотя позже, при бакинской дискуссии, он под влиянием сильных возражений принужден был отступить, говоря: «Когда есть организация коллективная, основанная не на крови, то здесь я употреблял термин „класс“… Я брал этот термин „класс“ и употреблял в ином значении; отчего его не употреблять?»[106].
По вопросу о языковом строительстве в период пролетарских революций и позже Н. Марр приводит суждения, которые противоречат интересам самого пролетариата и революции. Так, например, он говорит: «…Если переживаемая нами революция не сон, то не может быть речи ни о какой паллиативной реформе ни языка, ни грамматики, ни, следовательно, письма или орфографии. Не реформа, а коренная перестройка, а сдвиг всего этого надстроечного мира на новые рельсы, на новую ступень стадиального развития человеческой речи, на путь революционного творчества и созидания нового языка»[107].
Все это, конечно, красиво сказано да к тому же применительно к революции. Но опять-таки не научно, не исторично, как и не конкретно по отношению к данному языку.
Например, современная русская орфография скорее способствует единой орфоэпии, всенародной, высококультурной и выработанной, и не в отрыве от прежнего письма. А введение такого якобы «народного» произносительного потока, как жыз (жизнь), што (при чево, чему и пр.), петачок или питачок и пр., едва ли будет способствовать прогрессу. Орфографическую революцию, наоборот, нужно ввести там, где произношение намного отошло от письма, как в английском, или там, где письмо из-за своей сложности стало достоянием только ученых или немногих, как в китайском языке.
Что же касается революции языка, то должна быть обоснована ее нужда, историческая необходимость. Ведь грамматика непосредственно не связывается с переменой общественного строя и производства. Хорошо говорить о новой стадии, но для говорящего не все ли равно образовать грамматические отношения по норме – пишу, пишешь, пишет… или я пиш, ты пиш, он пиш… или дом, дома, дому и пр., или же кино (стоит), кино (здание кино), кино (я подошел к кино), кино (я сижу в кино). Наконец, есть языки вроде грузинского, где глагол необходимо должен носить в себе отношение к объекту (прямому или косвенному) при наличии еще слова для этого объекта. Например, с-цем-с («дает»), где последнее «с» определяет третье лицо субъекта, а первое «с» лишний раз указывает на присутствующее рядом с ним другое слово, т.е. предмет, который дается.