В конце книги «Язык и мышление» Н. Марр заявляет: «Язык существует, лишь поскольку он выявляется в звуках; действие мышления происходит и без выявления (но в звукопредставлениях, как внутренней речи. – Г.К.). У языка, как звучания, имеется центр выявления, центр работы мышления имеет мозговую локализацию, но все это формально (?!), особенно звукопроизводство, всегда сочетаемое с мышлением или с продукциею мышления. Язык (звуковой) стал ныне уже сдавать свои функции новейшим изобретениям, побеждающим безоговорочно пространство, а мышление идет в гору от неиспользованных его накоплений в прошлом и новых стяжаний и имеет сместить и заменить полностью язык. Будущий язык – мышление, растущее в свободной от природной материи технике. Перед ним не устоять никакому языку, даже звуковому, все-таки связанному с нормами природы»[114].
Эти мысли Н. Марра являются либо гигантским научным предвидением, либо же не менее безграничной фантазией. В самом деле, Н. Марр как будто не отрицает сопутствования мышлению акта разных знаковых представлений – движений руки и пр. – при «ручной» речи, звукопредставлений и их выявлений при языковой речи и пр. Ведь мы не можем отказать глухонемым в акте мышления и подобной же ассоциации с двигательным представлением.
По Н. Марру, даже звуковой язык сдает свои функции (передаточные. – Г.К.) новым изобретениям, хотя забывается при этом, что и эта физическая акция обусловливается и осуществляется нами через звукопредставления языка. Но Н. Марр отрывает язык и мышление, являющие нам две стороны (форма и содержание) одного исторически выработанного наивысшего процесса у человека. Он говорит: «Будущий язык – мышление, растущее в свободной от природной материи технике». По Н. Марру, получается, что звуковой язык, все-таки связанный с нормами человеческой природы, уступает мышлению, передаваемому новой техникой. Спрашивается, а как будет это мышление осуществляться у нас самих, «вне природно», о чем отчасти писал Дюринг, говоривший: «кто способен мыслить только при посредстве речи, тот еще никогда не испытал, что означает отвлеченное и подлинное мышление». На это Энгельс отвечает: «Если так, то животные оказываются самыми отвлеченными и подлинными мыслителями, ибо их мышлению никогда не мешает назойливое вмешательство языка»[115].
Я понимаю даже научную фантазию, если она имеет под собой предварительные научно проверенные данные и факты. Но вышеприведенное «научное предвидение» Н. Марра имеет скорее умозрительную подкладку и, по-моему, совсем не материалистично, не исторично.
Под конец, в связи с вышеприведенными мыслями Н. Марра о независимом от специфики языка, диктующем свое языковое оформление мышлении, мы приведем его положения о морфологической классификации языков. Они совпадают с теми положениями, которые впервые оформил Август Шлегель в 1827 году. А. Шлегель делил языки мира по применению и разноформенному использованию частиц (аффиксов) на три разрядности – аморфные (вроде китайского, где корни неизменны и нет частиц слова), агглютинирующие (с частицами разного применения и единичной функцией) и флективные (с развитыми меняющимися корнями и частицами, вставляемыми даже в корни и имеющими много функций). Н. Марр в своей работе «Актуальные проблемы и очередные задачи яфетической теории» писал:
«Смены мышления – это три системы построения звуковой речи, по совокупности вытекающие из различных систем хозяйства и им отвечающих социальных структур: 1) первобытного коммунизма, со строем речи синтетическим, с полисемантизмом слов, без различения основного и функционального значения; 2) общественной структуры, основанной на выделении различных видов хозяйства с общественным разделением труда, т.е. с разделением общества по профессиям, расслоения единого общества на производственно-технические группы, представляющие первобытную форму цехов, когда им сопутствует строй речи, выделяющий части речи, а во фразе – различные предложения, в предложениях – различные его части и т.п., и другие с различными функциональными словами, впоследствии обращающиеся в морфологические элементы, с различением в словах основных значений и с нарастанием в них рядом с основным функционального смысла; 3) сословного или классового общества, с техническим разделением труда, с морфологиею флективного порядка»[116].
На первый взгляд, здесь подход вполне материалистичный – видеть смены мышления в системах построения звуковой речи в связи с различными системами социально-экономических формаций и производства. Но в действительности у Н. Марра имеется большой схематизм и непосредственная связь между языковыми формальными конструкциями и общественно-производственным состоянием. Совершенно игнорируется имманентное значение специфики звукового языка и его опосредствование через очень долгое время в строе предложения, речи, иначе говоря, языка. Первый тип – синтетический, или аморфный (бесчастичный), присущ сейчас китайскому и суданскому языку негров, хотя в экономическом, производственном и культурном отношении они не стоят на одном и том же уровне. Язык эскимосов в отношении применения частиц довольно богат, но общественный их быт – первобытный, общинно-скотоводческий, и только сейчас, благодаря советскому строю и нашей национальной политике, этот и подобные языки обогащаются, ибо, как сказал один языковед, «все языки располагают ресурсами для создания новых слов, стоит только возникнуть надобности в них». Наконец, современный английский язык, не говоря о других, теряет свои грамматические частицы и этим самым отчасти приближается к первому типу языков; значит ли это, что английский, как и современный китайский, – отсталые языки, качественно тождественные, скажем, с языком суданских негров того же типа. Одно только бросается в глаза: развивающаяся типология с аморфно-агглютинирующе-флективными типами идет с востока Азии на запад Европы, вплоть до берегов Атлантического океана, хотя и в этом пространстве бывает некоторый типологический разнобой.
Как известно, этот трехчленный типологический вид языков лег в основу стадиального анализа Н. Марра с исходными постоянными элементами сал, бер, рош и йон, неодинаково развивавшимися в том или ином языке при их дальнейшей эволюции. Трактовка же причин этого явления теоретически дается в статье тов. А. Чикобава, и я здесь на этом не останавливаюсь.
Затронутых проблем и вопросов из области общего языковедения у Н. Марра очень много, но для объективного представления об их беспрекословной материалистичности приведенные примеры вполне достаточны.
Вопросы языковедения многочисленны и очень обширны, и, естественно, здесь не место останавливаться на всех. Конкретно имеются в виду – происхождение языка с взаимоотношением ручной и звуковой речи, дифференциация и смешение языков, вопрос «праязыков», роль классов в классовом обществе, язык и мышление, язык и письмо, структура языка и общественное развитие с его производством и идеологией, язык, как надстроечная категория, имманентность в изменениях, разная степень изменяемости лексики и с другой стороны конструкции-типологии со звуковым и морфологическим составом, языки искусственные, языковая политика, будущий язык и т.д., и т.п.
Заслуги акад. Н. Марра главным образом заключаются в постановке материалистического языковедения, в подходе к языку как надбазисной культуре и особенно в критике идеалистических позиций индоевропеистов, претендовавших распространить свои методы исследования также на другие системы языков. Все эти школы с выдвижением примата либо формы, либо духа, либо социального психологизма и т.п., с ограниченностью формального метода компаративизма, естественно, не могли стать для нас подлинным языковедением. Материалистической подлинной теории здесь не могло быть, и Н. Марр резко их критиковал. Но удалось ли ему самому создать, хотя бы в общих чертах, в осязательной разработке, подлинную материалистическую марксистскую лингвистику на основе диалектического и исторического материализма, использовав весь накопившийся исследованный материал, на это мы, как видели выше, положительного ответа дать не можем. Многое и многое еще декларативно и умозрительно. Многое только затрагивается, и подлинно марксистской законченной разработки хотя бы главных сторон или проблем языковедения еще нет. Несомненно, тут требуется участие многих марксистов-языковедов и, вероятно, в течение длительного времени.
Но зато роль акад. Н. Марра как армено-грузиноведа и исследователя смежных научных интересов народов Ближнего Востока, особенно яфетических народов Кавказа, огромна и неоспорима. Тут он и языковед, и филолог, и историк, и археолог, а при своей огромной эрудиции и продукции (несколько сот больших и малых работ) явился действительным новатором и основоположником научного нового грузиноведения и арменоведения. Эту его роль нисколько не снижает новое, более обоснованное установление генезиса грузинского языка в связи с кавказскими, данное И. Джавахишвили («Исконный характер и родство картвельского и кавказских языков»), как и моя работа о генезисе армянского языка не как равномерно смешанного «арио-яфетического», как у Н. Марра, а преимущественно «азианического». В то же время факта миграции разных племен и народов мы не отрицаем, он отмечен в отношении англичан (из Германии), болгар (с Волги), венгров, турок и пр., а в очень древнее время и в отношении кимеров, скифов, фригийцев, этрусков (из Малой Азии) и др. О движении кочевников Маркс говорил: «…давление избытка населения на производительные силы заставило варваров с плоскогорий Азии вторгаться в древние культурные государства»[117]. Однако миграцией мы не можем объяснить многие вопросы этногенетического, производственно-культурного и другого характера.
Сейчас вопрос стоит о том, чтобы покончить с застойностью нашего советского языковедения, для чего мы обязаны критически пересмотреть многие наши установки, подходы и теории, в том числе общелингвистические построения концепции акад. Н. Марра. Советская наука должна возобладать и в области