Среди семантических «пучков» Марра есть такие, которые не вызывают никакого удивления своей новизною: они наблюдались и наблюдаются (при учете дифференцирующих морфологических признаков) в хорошо доступных всем нам языках.
Не трудно согласиться, например, что названия «земли» лежат в основе слов для «низа», что связаны между собою наименования для «времени» и для «года», что слова со значением «пространства» приобретают значения «места». Любой этимологический словарь любого из индоевропейских и неиндоевропейских языков вполне подтвердит такого рода утверждения Н.Я. Марра. Но многое из других его сопоставлений не может не удивлять нас, и мы, естественно, спрашиваем, кáк и чéм это доказано?
Думается, что существование новой семасиологии, созданной именно у нас, строго обоснованной и твердо базирующейся на методе диалектического материализма, не является еще тем, чем мы можем гордиться как фактом нашей научной действительности. Программа этой важной отрасли языкознания и метод ее, – не в декларациях, свидетельствующих о добром желании, а в конкретном применении, – является еще и на сегодня тем, чтó должно быть создано, чтó ждет своих работников и требует немалых усилий, притом целых научных коллективов.
Можно ли считать, что материалистическая теория происхождения языка, как она дана Энгельсом, подлежит ревизии потому, что есть уже другая, тоже материалистическая? Следует просто сличить то, что находим по этому вопросу у Энгельса, хотя бы с такими высказываниями Н.Я. Марра:
«Товарищи, глубочайшее недоразумение, когда начало языка кладут с возникновением звуковой речи, но не менее существенное заблуждение, когда язык предполагают изначально с функциею, сейчас первейшей – разговорной. Язык – магическое средство, орудие производства на первых этапах созидания человеком коллективного производства, язык – орудие производства. Потребность и возможность использовать язык как средство общения – дело позднейшее…»[159].
Эти и подобные высказывания Марра (их много), широко распространявшиеся в многочисленных брошюрах, статьях и книгах под маркой последнего слова материалистического языковедения, заставляют, – независимо от того, как исправлял их в процессе своей деятельности автор или как исправляли их его последователи, – откровенно от них отказаться вовсе, раз и навсегда. Останемся с «неисправленным» Энгельсом, а если с «исправленным», то уж чем-нибудь несравненно более убедительным!
Было бы, однако, большой ошибкой думать, что усилия лингвистической мысли, работавшей в связи с наследством Марра, оказались бесплодными и советской науке о языке нечего назвать как свои настоящие приобретения. То, что суммарно в настоящее время называется «новою наукой о языке» и включает в себя довольно разнородные элементы разной убедительности и разной ценности, создано отчасти самим Н.Я. Марром, отчасти – критически переработавшими его наследство учениками (крупнейший из них, – несомненно, акад. И.И. Мещанинов); менее всего – его прямыми последователями, т.е. безоговорочно принявшими всё, чему он учил даже в последний, предсмертный, период своей деятельности.
И.И. Мещанинов, освободившийся от многих его ошибок, воспринял от своего учителя, среди другого, три устремления первостепенного научного значения. Он ставит себе задачей построить сравнительную грамматику многочисленных языков, между собою не родственных, и задачу эту решает с привлечением очень широкого материала из еще недавно бесписьменных языков Советского Союза. Он стремится морфологию и синтаксис сравниваемых им между собою неродственных языков осветить, трактуя грамматические категории, как отложение соответствующих фактов мысли (в широком значении слова). Представления (или понятия, или сочетания понятий), отложившиеся в специфике тех или других форм или синтаксических сочетаний, он рассматривает как стадиальные, т.е. соответствующие этапам развития человеческого мышления в его зависимости от этапов хозяйственного развития (трудовой деятельности).
Все эти устремления в нашей науке свежи и новы, и то, что по соответствующим вопросам мы находим в его книгах, особенно в вышедшей в 1945 году – «Члены предложения и части речи», – заслуживает самого пристального внимания.
Есть все основания думать, однако, что и сам И.И. Мещанинов не претендует на то, чтобы его работы считались, скажем образно, уже безупречно прочно возведенными стенами будущего здания материалистического языкознания. Не можем их такими считать и мы. И когда «Правда», открыв дискуссию, предлагает свободно и прямо высказать наше мнение, то нужно сказать: из трех названных основных устремлений близко к удаче первое. Грамматика языков генеалогически между собою не связанных систем возможна и бесспорно станет интересною параллельною областью нашей науки, – это наглядно показано работами акад. И. Мещанинова. Удалось ли автору дать убедительное истолкование форм и синтагм тех, до сих пор плохо изученных, малоизвестных палеоазиатских, американских и других языков, которые он внимательно рассматривает в своих книгах? Может быть, акад. И. Мещанинов в ряде случаев находится и около истины, но есть опасение, что теми приемами непосредственного, условно говоря, плоскостного анализа (т.е. без учета истории соответственного языка), которыми работает он, надежных данных получить нельзя: многие истолкования этого рода иллюзорны так же, как такого рода толкования форм индоевропейских языков в ранний период науки, еще не располагавшей тогда сравнительно-историческим методом. Что касается стадиальности, т.е. попыток найти более или менее непосредственное отражение экономических формаций в фактах противопоставляемых (сравниваемых) форм и синтагм языков разных систем, то в этом отношении, нам кажется, получено совсем мало убедительного. Пока положение в этих областях почти таково, как в фонетике, о которой Ф. Энгельс писал: «Едва ли удастся кому-нибудь, не сделавшись смешным… объяснить экономически происхождение верхне-немецких изменений гласных, которое разделяет Германию (в отношении диалекта) на две половины»[160].
Не следует, однако, считать, что соответствующие поиски принципиально ошибочны, ибо отражение общественно-экономических формаций в лексиконе (словаре) – факт, вряд ли подлежащий спору (акад. Марр методологически правильно поступал, сосредоточивая свои поиски в первую очередь на этой области языка), а морфология, как она ни усложнена историческими наслоениями, все-таки действительно находится в зависимости от лексических элементов языка (особенно, например, в языках агглютинативного, «склеивающего» типа).
Представляются ценными результаты сделанного на путях «нового учения о языке», заслуживает полного сочувствия та роль, которую оно сыграло вместе и вслед за Н.Я. Марром, как созвучное грандиозному языковому строительству в СССР. Но учение это по своей научной сути обращено к давнему прошлому, и связь его с настоящим вытекает не из него самого, а создается лишь в результате властных требований жизни. Если обратиться к тому ценному, чтó за советское время создано в области русского, украинского и белорусского языков, то приходится констатировать, что новое учение о языке, хотя и имело немало приверженцев, не может здесь похвалиться результатами, прямо восходящими к его воздействию. Ни в расцвете диалектологии как массовых научных предприятий языковедческих институтов Союза, ни в созданной и энергично совершенствуемой в советское время истории литературных языков (нам представляется несправедливой недооценка в этом отношении роли прежде всего акад. В.В. Виноградова), ни в связанном с этой дисциплиной работою над языком писателей, особенно современных, ни в многообразной, связанной с жизнью лексикологической работе, правда, еще очень нуждающейся в широких обобщениях, которые назревают, ни в хороших описательных грамматиках (здесь можно, кажется, говорить о достижениях и более широких – применительно ко многим языкам Союза), ни в усовершенствовании учебников для средней школы прямых заслуг «нового учения о языке», нам кажется, не видно.
Хотелось бы еще сказать о, хотя бы некоторых, перспективах научного строительства в области языковедения.
В многоязычной стране, где двуязычие, т.е. свободное пользование наряду с родным еще и литературным русским языком, представляет ни с какой стороны не исключительный факт, проблема двуязычия в лингвистическом плане, и притом в живом плане современности, казалось бы, выдвигается сама собою. Нельзя не считать великим упущением поэтому, что, много говоря о смешанном характере языков вслед за акад. Н.Я. Марром, советские лингвисты, к сожалению, почти не интересуются тем кругом конкретных вопросов, который прямо связан с этой проблемой.
Как формируется и как отлагается в речи ребенка двуязычие? Какое именно двуязычие (т.е. прежде всего применительно к типам языков)? Каковы формы двуязычия в семье? Какой вид приобретает оно при живом общении и при воздействии школы? и т.д., и т.п. Смешанный характер всех языков мира не подлежит никакому сомнению, и страстная защита Марром этого положения вполне оправдана. Но при огромном его опыте в этом отношении и таком замечательном объекте наблюдения, как прекрасно известный ему Кавказ (хотя бы уже с его «горою языков» – Дагестаном), Марр не успел поставить своих общих положений исторического порядка на твердую почву строго организованного, научно систематизированного описания фактов. Марр не сделал этого, может быть, и потому, что, спеша с обобщениями за увлекавшими его перспективами проникнуть в глубокую древность языков, он, как исключительный полиглот и человек громадного непосредственного опыта, не находил эту работу для себя нужной. Мы должны, однако, научной интуиции даже очень большого знатока противопоставить нечто прочное, ощутимое, доказанное и проверенное. Это сделать нужно и можно. В нашем распоряжении почти исключительно, и то собственно весьма небольшой опыт, относящийся к языкам индоевропейской системы. Этого явно недостаточно. Нужен материал несравненно больший.