Нужно и можно на твердую почву наблюдений поставить также и то, что относится к тенденциям сближения живых языков между собою. Замечу попутно, что я не вижу оснований для тех критических замечаний, которые А.С. Чикобава делает по поводу тезиса Марра, что «человечество, идя к единству хозяйства и внеклассовой общественности, не может не принять искусственных мер, научно проработанных, к ускорению этого широкого процесса». «Искусственные меры» – не обязательно «насилие», как представляется критику.
Без сомнения, А.С. Чикобава известно не менее других, что нет не искусственных литературных языков, что организация их и осуществление в жизни народов предполагают очень сильные моменты сознательного вмешательства и что школа (можно ли ее отнести к средствам насилия?) – прямое условие их внедрения в массы. Можно с большою вероятностью предположить и то, что в высококультурной бесклассовой среде, которую будет представлять коммунистическое общество, сознательная сторона культурно-общественных процессов будет намного выше того, что мы наблюдаем сейчас.
Исключительное значение с материалистических позиций, – и в этом отношении, кажется, нет расхождения мнений, – имеют судьбы лексикологии и теснейшим образом связанной с нею лексикографии. Несправедливо было бы недооценивать те большие успехи нашей науки в последней области, которые полностью относятся именно к ее советскому периоду.
Но все эти успехи представляются все-таки недостаточными для размаха социалистического строительства нашего времени в огромной стране с ее непрерывно растущими научными силами.
«Словарь современного русского литературного языка» Академии наук СССР имеет большие достоинства, но это пока только две первые буквы. Еще нет Украинско-русского словаря Академии наук УССР; нет академического словаря ни Белорусско-русского, ни Русско-белорусского и т.д. Не сделан (не приведен к печатному виду) ни Русский исторический, ни Украинский исторический словари и т.д., и т.д.
В теоретическом аспекте борьба с ошибками и злонамеренными извращениями не должна вестись одними декларациями. Советским языковедам обязательно нужно в области их специальности показать силу метода диалектического материализма, данного им в руки (его сила в других областях давно доказана могучими результатами), а это требует, конечно, и больших знаний, и творческой мысли, и внимания к множеству фактов, среди них – и к «мелочам».
Одно из первых условий процветания лингвистической науки заключается прежде всего и более всего в обращении не к палеонтологии речи, научной дисциплине, имеющей свои права на внимание (но на внимание несравненно меньшее, чем она занимала до сих пор), а к вопросам живых языков. В Советском Союзе, стране многочисленных равноправных народов, конечно, есть чем заняться, есть на чем совершенствовать метод. Научная теория свою проверку и оправдание должна получить в практике.
«Данные науки всегда проверялись практикой, опытом» (И. Сталин).
От действительности должна идти материалистическая лингвистика, и только действительность определит ее рост и настоящую силу.
С.Д. Никифоров.История русского языка и теория Н.Я. Марра
Происходящая на страницах «Правды» дискуссия о состоянии и путях дальнейшего развития советского языкознания поставила перед всеми советскими языковедами, в том числе и перед исследователями истории русского языка, важнейшие проблемы как общего языкознания, так и конкретного исторического изучения отдельных языков.
Для советских языковедов ясно, что их работа должна опираться на принципы диалектического и исторического материализма. Но в творческом применении этих принципов к разрешению конкретных вопросов, в частности к историческому изучению определенного национального языка, имеются крупные недочеты. Смелое развертывание критики и самокритики – основное средство выправить эти недочеты.
Необходимо разобраться в том, насколько разработанное акад. Н.Я. Марром учение дает методологические основы для исчерпывающе углубленного исследования каждого языка. Проверку произведем на результатах изучения русского языка – не только вследствие его особой роли в развитии культуры народов Советского Союза, но и потому, что русский язык в его историческом развитии изучали представители разных направлений, в том числе сам Н.Я. Марр и сторонники его языковедной теории.
Русский национальный язык богат диалектами. Литературный русский язык, представленный памятниками с XI века, имеет сложный и своеобразный путь исторического развития. Поэтому сопоставление исходных теоретических позиций и конкретных результатов работы представителей разных направлений над историей русского языка дает возможность установить значение теории Н.Я. Марра для ее изучения.
Целый ряд положений акад. Н.Я. Марра действительно являются бесспорными, исходящими из принципов исторического материализма. Решающее из них – признание языка надстроечным явлением над общественно-экономическим базисом, в частности, средством оформления и выражения идеологии того или иного общественного коллектива. Не буду эти положения перечислять, так как не о них сейчас идет спор. Спор идет о том, есть ли в языковедной теории акад. Н.Я. Марра такие принципиальные положения, которые противоречат марксистско-ленинской методологии.
Следует ясно и определенно сказать, что ряд таких положений имеется, что необходимо на них указать, подвергнуть их принципиальной критике и этим расчистить путь для плодотворного развития как общего языкознания, так и исторического изучения отдельных языков. Первым таким положением является трактовка классового характера языка.
Проф. А.С. Чикобава правильно указал, что акад. Н.Я. Марр немарксистски пользуется термином «класс», что он видит наличие классов при первобытно-общинном строе.
Вопреки Н.Я. Марру, вопрос об общем для данной народности языке должен решаться не абстрактно для всех времен и народов, а конкретно исторически. Положение Н.Я. Марра: «При изучении письменных памятников языка, как древнейших и древних, так и новых и новейших, в полной мере учитывается, что данный памятник написан на языке определенной классовой общественности, а не представляет языка всего народа в его целом»[161] – является полностью правильным лишь для феодального общества. В эпоху же капитализма, когда сложились нации, каждой нации свойственна общность языка, являющаяся одной из характерных черт нации. В целях же классовой борьбы борющимися классами используется идеологическая сторона общего языка (семантика определенного разряда слов и определенной фразеологии), но отнюдь не его грамматический строй.
В период раннего феодализма, когда связь между феодалами и крестьянами имела в значительной мере характер внешнего принуждения, а более тесной была связь феодалов между собой, роль общего для феодалов языка играл литературный (письменный) язык. Этот литературный язык мог быть даже чужим для данного народа (таким был, например, для немцев латинский язык – язык не только церкви, но и теснейшим образом связанной с церковью письменности и вообще образованности). Поэтому в эпоху раннего феодализма между речью господствующего класса и речью социальных низов могло существовать значительное различие не только в лексике, особенно в семантике социально насыщенных слов, но и в грамматической стороне языка.
Это характерное для феодального общества различие между литературным языком феодалов и речью низов полностью относится и к русскому языку. Это подтверждают, например, исследования Ф.П. Филина. Он говорит: «…Древнерусский письменный язык, в основном, отражает в себе речь городского населения, ýже, речь социальных его верхушек – князей, их дружинников, боярства и монастырско-церковных слоев. Язык населения сельских местностей, основных масс восточных славян, представлен в письменности косвенно, лишь в той мере, в какой можно говорить об известной общности речи верхов и низов населения»[162]. Но вопрос о сущности отличий речи феодалов от речи социальных низов в методологическом плане не поставлен. Ф.П. Филин в названном выше труде, характеризуя язык письменности X – XI вв. делового назначения («Русская Правда», грамоты, договоры), говорит очень неопределенно: «…Язык „деловых документов“ отразил в себе речевые нормы господствующих слоев населения древней Руси, выросшие из общерусской языковой основы» (подчеркнуто мной. – С.Н.)[163].
Для читателя остаются неясными два вопроса:
Первый. Что представляет собой в понимании Ф.П. Филина, являющегося сторонником языковедной теории акад. Н.Я. Марра, «общерусская языковая основа»? Отличается ли это понятие по фактическому языковому содержанию (а не по трактовке генезиса этого содержания) от содержания термина «общерусский язык» в понимании индоевропеистов (А.И. Соболевского, А.А. Шахматова)? Помогла ли общая теория языкознания акад. Н.Я. Марра сделать понимание и конкретный анализ этого содержания более глубоким, более соответствующим реальной действительности?
Второй. Чем же отличались «речевые нормы» (судя по формулировке, речь идет не об отдельных лексических или фонетических отличиях, а о более глубоком различии) господствующих слоев населения от речевых норм «основных масс восточных славян»?
К сожалению, на эти важные вопросы существующие монографии и общие курсы ответа не дают ни в плане теоретическом, ни в плане исследования конкретного материала. Языковедная теория акад. Н.Я. Марра в этом вопросе фактически помощи не оказала, да и не могла оказать вследствие неверности основной предпосылки.
Акад. Н.Я. Марр правильно считал необходимым увязать стадии в развитии языка со стадиями в развитии общества и мышления. Однако интерес преимущественно к эпохе создания языка и первым этапам его развития привел к тому, что им намечены стадии мышления (и языка) лишь для доклассового общества: тотемическая и космическая. Отсутствие твердой почвы для выделения этих стадий убедительно показал Б. Серебренников