Как могло это случиться? А случилось это потому, что аракчеевский режим, созданный в языкознании, культивирует безответственность и поощряет такие бесчинства.
Дискуссия оказалась весьма полезной прежде всего потому, что она выставила на свет божий этот аракчеевский режим и разбила его вдребезги.
Но польза дискуссии этим не исчерпывается. Дискуссия не только разбила старый режим в языкознании, но она выявила еще ту невероятную путаницу взглядов по самым важным вопросам языкознания, которая царит среди руководящих кругов этой отрасли науки. До начала дискуссии они молчали и замалчивали неблагополучное положение в языкознании [До начала дискуссии «ученики» Н.Я. Марра молчали и замалчивали неблагополучное положение в языкознании (стр. 66).]. Но после начала дискуссии стало уже невозможным молчать, – они были вынуждены выступить на страницах печати [Но после начала дискуссии стало уже невозможно молчать, – они были вынуждены выступить на страницах печати (стр. 66).]. И что же? Оказалось, что в учении Н.Я. Марра имеется целый ряд прорех, ошибок, неуточненных проблем, неразработанных положений. Спрашивается, почему об этом заговорили «ученики» Н.Я. Марра только теперь, после открытия дискуссии? Почему они не позаботились об этом раньше? Почему они в свое время не сказали об этом открыто и честно, как это подобает деятелям науки?
Признав «некоторые» ошибки Н.Я. Марра, «ученики» Н.Я. Марра, оказывается, думают, что развивать дальше советское языкознание можно лишь на базе «уточненной» теории Н.Я. Марра, которую они считают марксистской. Нет уж, избавьте нас от «марксизма» Н.Я. Марра. Н.Я. Марр действительно хотел быть и старался быть марксистом, но он не сумел стать марксистом. Он был всего лишь упростителем и вульгаризатором марксизма, вроде «пролеткультовцев» или «рапповцев».
Н.Я. Марр внес в языкознание неправильную, немарксистскую формулу насчет языка, как надстройки, и запутал себя, запутал языкознание. Невозможно на базе неправильной формулы развивать советское языкознание.
Н.Я. Марр внес в языкознание другую, тоже неправильную и немарксистскую формулу насчет «классовости» языка и запутал себя, запутал языкознание. Невозможно на базе неправильной формулы, противоречащей всему ходу истории народов и языков, развивать советское языкознание.
Н.Я. Марр внес в языкознание не свойственный марксизму нескромный, кичливый, высокомерный тон, ведущий к голому и легкомысленному отрицанию всего того, что было в языкознании до Н.Я. Марра.
Н.Я. Марр крикливо шельмует сравнительно-исторический метод, как «идеалистический». А между тем нужно сказать, что сравнительно-исторический метод, несмотря на его серьезные недостатки, все же лучше, чем действительно идеалистический четырехэлементный анализ Н.Я. Марра, ибо первый толкает к работе, к изучению языков, а второй толкает лишь к тому, чтобы лежать на печке и гадать на кофейной гуще вокруг пресловутых четырех элементов.
Н.Я. Марр высокомерно третирует всякую попытку изучения групп (семей) языков, как проявление теории «праязыка». А между тем нельзя отрицать, что языковое родство, например, таких наций, как славянские, не подлежит сомнению, что изучение языкового родства этих наций могло бы принести языкознанию большую пользу в деле изучения законов развития языка. Понятно, что теория «праязыка» не имеет к этому делу никакого отношения [Я уже не говорю, что теория «праязыка» не имеет к этому делу никакого отношения (стр. 69).].
Послушать Н.Я. Марра и особенно его «учеников», можно подумать, что до Н.Я. Марра не было никакого языкознания, что языкознание началось с появлением «нового учения» Н.Я. Марра. Маркс и Энгельс были куда скромнее: они считали, что их диалектический материализм является продуктом развития наук, в том числе философии, за предыдущие периоды [Маркс и Энгельс были куда скромнее: они считали, что их диалектический материализм является продуктом развития наук, в том числе философии, за предыдущий период (стр. 69 – 70).].
Таким образом, дискуссия помогла делу также и в том отношении, что она вскрыла идеологические прорехи в советском языкознании.
Я думаю, что чем скорее освободится наше языкознание от ошибок Н.Я. Марра, тем скорее можно вывести его из кризиса, который оно переживает теперь.
Ликвидация аракчеевского режима в языкознании, отказ от ошибок Н.Я. Марра, внедрение марксизма в языкознание, – таков по-моему путь, на котором можно было бы оздоровить советское языкознание.
П.Я. Черных.К критике некоторых положений «нового учения о языке»
Слабое развитие глубокой, принципиальной критики и самокритики среди советских языковедов и неправильная тактика представителей так называемого «нового учения о языке» по отношению к «инакомыслящим» привели к тому, что в науке о языке создалось крайне напряженное положение. Последние годы являются, пожалуй, наиболее тяжелым периодом в истории советского языкознания, особенно для таких его отраслей, как, например, сравнительная грамматика славянских языков и историческая грамматика русского языка. Между тем явление застоя или «замораживания» на одних участках науки о языке весьма отрицательно отражается на разработке других, а также, в известной мере, на школьном преподавании родного языка и в области «языковой практики» – практики национально-языкового строительства.
Можно считать бесспорным, что характерные черты и свойства русского языка и особенности его развития прежде всего могут быть выявлены путем сравнения его с другими славянскими языками, хотя неправильно было бы вовсе отрицать значение сравнительной грамматики разносистемных языков. Так или иначе, Ф. Энгельс в «Анти-Дюринге», говоря о том, что «„материя и форма родного языка“ становятся понятными лишь тогда, когда прослеживается его возникновение и постепенное развитие», недаром продолжает далее: «а это невозможно, если оставлять без внимания, во-первых, его собственные омертвевшие формы и, во-вторых, родственные живые и мертвые языки»[172].
Однако материалистическое построение сравнительной грамматики родственных славянских языков, с которой теснейшим образом связана историческая грамматика русского языка, едва ли возможно без предположения об общности происхождения славянских языков, об общеславянском (хотя бы и очень относительном) языковом единстве в предисторическую эпоху. Сравнительно-историческое изучение славянских языков неминуемо приводит к выводу о таком единстве в отдаленном прошлом. То, чем в настоящее время отдельные славянские языки отличаются один от другого: различие в произношении многих слов, расхождения в грамматике, в лексике, по крайней мере, в большинстве случаев, может быть просто и убедительно объяснено как следствие дробления, расщепления некоего единства.
Без предположения о первоначальной общности славянских языков мы едва ли будем в состоянии удовлетворительно объяснить такой факт, как поражающая наблюдателей близость славянских языков в наши дни. Каким образом она могла возникнуть, если в отдаленном прошлом славянскими народами не была пережита эпоха языковой общности? В историческое время славянские народы никогда не объединялись в пределах одного государства.
Но это простое предположение решительно отвергается «новым учением о языке», выдвинувшим универсальный тезис о развитии языков всегда и везде только «от множественности к единству» и ультимативное требование объяснять сходство в языках того или иного семейства (славянского, романского, германского и др.) только как следствие «схождения» языков (в течение неопределенного времени), а различие в этих языках, главным образом, как отражение «расхождения» этих языков с доисторической эпохи. Таким образом, русское «вели», согласно этому мнению, не есть результат изменения общеславянского «ведли», уцелевшего в польском языке, а здесь имеет место «расхождение», сохраняющееся и в русском и в польском языках с доисторического времени, когда еще славянские языки не успели сложиться, как славянские.
При этом обыкновенно подчеркивается, что «схождение» и «расхождение» в языках того или иного семейства обусловлены соответствующими сдвигами в экономической и общественной жизни народов данной группы, но дело ограничивается обыкновенно лишь общими, декларативными заявлениями. Ни одному языковеду школы Н.Я. Марра до сих пор не удалось показать на конкретных примерах из истории того или иного языка, каким образом явления «схождения» и «расхождения», хотя бы в конечном счете, могут быть мотивированы развитием материального базиса. Такое построение истории русского языка и любого из других славянских (а также и неславянских), то есть в связи с развитием общественного строя и общественного мышления людей, которые говорят на этом языке, с развитием классовой борьбы, – словом, на такой надежной основе, как марксистско-ленинская теория, как исторический и диалектический материализм, на основе гениального сталинского определения языка как «орудия развития и борьбы», – такое построение исторической грамматики является делом совести советских языковедов.
Идея «дифференциации», дробления первоначального языкового единства, с которой неразрывно связана судьба сравнительно-исторического метода в языкознании, не противоречит такому построению истории того или иного языка. Конечно, в этой области всегда необходимо учитывать конкретные исторические условия развития той или другой языковой группы. При разных условиях развитие языков может иметь разный характер.
Едва ли, однако, имеются серьезные основания считать «реакционной» самую идею первоначальной языковой общности, языкового единства, вследствие распадения которого в известных случаях действительно могли возникать группировки родственных по происхождению языков.
Во всяком случае сама по себе эта идея дробления первоначального единства, идея развития от единства к множеству (конечно, до известного исторического предела, в строго определенных исторических рамках) не казалась «реакционной» Ф. Энгельсу, подошедшему к этой проблеме с позиций материалистического понимания истории. Своим знаменитым трудом «Происхождение сем