– Эй, Коули, живо сюда, – велел Дикерсон, когда мы приблизились к камере. – Тебе повезло сегодня. К тебе посетитель.
Задержанный торопливо встал и подошел к решетке. При ближайшем рассмотрении он оказался даже моложе, чем я думал. Трудности жизни, им выбранной, здорово состарили его внешне.
– Это комиссар, – продолжил Дикерсон. – А ну-ка, встряхнись!
Малый похлопал глазами.
– Томас? – мягко промолвил я. – Томас Коули, так?
– Да, сэр. – Голос у него был выше, чем я ожидал, и мне показалось, за его бравадой скрывалось что-то очень похожее на страх.
– Послушай, Том, – сказал я со всем разумным добродушием. – Мы с тобой люди здравомыслящие. И оба понимаем, каждый на свой лад, как устроен мир. – Я хотел польстить парню, расположить к себе, завоевать доверие – тактика, обычно срабатывавшая раньше. – Мы с участковым инспектором Дикерсоном прекрасно знаем, что ты всего лишь маленький винтик в организации Гиддиса. Рядовой пехотинец. Подневольный солдат и вассал.
В продолжение моей речи парень смотрел в пол, но при последнем слове вдруг удивленно вскинул на меня свои карие глаза:
– Вассал, сэр? Какое… какое странное слово вы употребили.
– Оно означает «слуга», – снисходительно пояснил я. – Или даже «раб».
– Я знаю, что оно означает, комиссар. Я слышал его раньше. Но… но не наяву.
– Что ты имеешь в виду?
Коули тотчас замкнулся в молчании.
За дело взялся Дикерсон.
– Нам нужно знать, что происходит. Банды вдруг ни с того ни с сего начали грызться между собой. Почему? В чем причина?
Коули как-то по-бабьи вздохнул и пробормотал:
– Не знаю.
– Но должно же быть какое-то объяснение. Какая-то причина этих волнений.
– В ком-то жадность взыграла? – спросил Дикерсон. – Кто-то хочет расширить свою территорию?
Коули помотал головой:
– Насколько мне известно – нет, сэр. Нет. Но я думаю… просто все мы, ну, очень плохо спим.
– Плохо спите? – Я недоуменно воззрился на него. – Как тебя понимать, черт возьми?
Коули снова вздохнул:
– Так и понимать, сэр. Это все сны, сэр.
– Какие еще… сны?
– Они всем нам снятся. Яркие, муторные, жуткие. Я сам видел всякое страшное. Черная тень надвигается… Белые зубы сверкают в лунном свете… Моя малышка Сара-Энн плачет кровавыми слезами…
Завершив свою речь, Коули повернулся и ушел в глубину камеры.
– Хотите, я войду туда? – спросил Дикерсон. – Хотите, вправлю ему мозги? Часто синяк-другой идет на пользу таким бестолковым малым.
– Нет. Не вижу необходимости. Думаю, бедняга просто немного расстроен умом.
Дикерсон был явно разочарован, но настаивать на своем не стал и проводил меня к выходу.
Опять сидел на работе до позднего, очень позднего часа, перелопачивая горы бумаг. Покинул здание только около половины одиннадцатого и пошел пройтись по самым сомнительным кварталам города. Для маскировки надел котелок, испачкал щеки жженой пробкой и придал своей осанке легкую сутулость, свойственную людям, живущим по другую сторону Законов и Уставов Его Величества.
Уверен, ни у кого из гнусного уайтчепелского отребья не возникло никаких подозрений на мой счет. Ни на секунду не выходя из образа, я вразвалку шагал по улицам и украдкой разглядывал нищих негодяев, встречавшихся мне на пути. Воображение ли мое разыгралось после рассказа молодого Коули или я действительно видел на многих лицах признаки крайней усталости, какая бывает от недосыпа у людей, страдающих постоянными ночными кошмарами?
12 декабря
Дорогая Мина! Надеюсь, у Вас все настолько хорошо, насколько можно ожидать в нынешних обстоятельствах. Надеюсь, Вы и Ваша семья здоровы, а профессор по крайней мере не испытывает внешних неудобств в своем затяжном сумеречном состоянии между жизнью и смертью. Надеюсь также, что Вы простите мне прямоту моего к вам обращения. Я знаю, что, хотя Вы приняли меня в свой маленький круг со всем возможным радушием, мы с Вами никогда не были теми, кого с полным правом можно назвать друзьями.
Пишу Вам в период относительного душевного спокойствия. Я страдаю неврастенией и никогда не отличалась стойкостью перед лицом жизненных превратностей и эмоциональных потрясений. Смятение и тревога, которые затуманивали мой рассудок на протяжении многих недель, могут в любую минуту вернуться, а потому сразу перейду к делу.
Мина, дорогая, у меня к Вам огромная просьба.
Знаю, я и раньше навязывалась Вам, причем неоднократно. Сегодня, боюсь, я вынуждена сделать это снова. Не могли бы Вы навестить меня здесь, в нашей усадьбе? Артур редко бывает дома: занимается политическими делами и вопросами, связанными с Советом. Все это отвлекает его внимание от новой жизни, растущей во мне. Признаюсь вам, дорогая, мне очень страшно.
Я боюсь будущего и опасаюсь прошлого. Несмотря на целую армию нянек и служанок, которых, безусловно, ко мне приставят, я безумно тревожусь, что окажусь никудышной матерью маленькому Годалмингу. Полагаю, вам известны определенные обстоятельства моего прошлого – а именно, что однажды я сделалась совсем плоха и мои близкие поместили меня в лечебницу, под профессиональную опеку Джека Сьюворда. То были тяжелые месяцы. Сейчас я почти полностью здорова, хотя некоторая нервная слабость так и осталась.
Я готова на все, лишь бы болезнь не вернулась. Дорогая Мина, пожалуйста, пообещайте навестить меня в скорейшем времени. Я нуждаюсь в вашем совете. Мне отчаянно не хватает доброго друга. Разумеется, все дорожные расходы мы возьмем на себя. Знаю, у Вас сейчас своих забот по горло, но я буду бесконечно Вам обязана, если Вы откликнетесь на мою просьбу.
Всегда Ваша
Кэрри
13 декабря. Шифр. Шифр изменился.
Я одолел девяносто страниц текста, и теперь шифр стал сложнее. Я должен его разгадать. Должен прочитать всю рукопись, всю историю целиком, иначе мои умственные усилия останутся бесполезными. Я столького еще не знаю! О Ренфилде и Парлоу. Об ужасной картине, мельком увиденной ими у железнодорожного пути. О следственных действиях, которые будущий безумец проводил в одиночку. О смехе в темноте и пророчествах цыган с Пикадилли. А ведь это только начало. Дальше будет больше, я уверен. Еще очень многое предстоит узнать. Шифр может быть – должен быть! – разгадан. Мне просто нужно время.
Кстати, о времени: смутно осознаю, что дни летят быстрее, чем следовало бы, и я даже пропустил мимо внимания ряд событий. Харкеры. Леди Годалминг. Бедный профессор. Многочисленные обязанности и обязательства, которыми, боюсь, последние две недели я пренебрегал. Непременно вернусь к ним при первой же возможности, а равно к своим заброшенным пациентам. Но сначала – шифр, дневник и, наконец, вся правда.
14 декабря
Дорогая Кэрри! Спасибо Вам за доброе, искреннее письмо. Прошу прощения, что не сумела ответить обратной почтой.
Дела у нас немного поправились. Профессору, похоже, стало чуть лучше – вероятно, благодаря усердным заботам мисс Доуэль. Сама Сара-Энн по-прежнему держится стоически, хотя мне кажется, в душе она таит тревогу, связанную (если я правильно истолковала приметы) с возлюбленным, который остался в Лондоне.
Квинси вернулся в школу на последнюю неделю семестра. Мы решили, что так будет лучше, поскольку атмосфера в доме вряд ли способствует здоровому душевному развитию впечатлительного мальчика. Я даже задаюсь вопросом, не могла ли она болезненно подействовать на психику нашего сына. Безусловно, в последнее время его поведение сильно изменилось против прежнего (если мне позволительно по секрету сделать Вам такое признание). Вдобавок, учитывая искренность Вашего письма, я надеюсь, что вы разрешите мне также признаться, что наши с мужем отношения сейчас несколько разладились. На мой взгляд, он слишком часто прикладывается к бутылке и карманной фляге.
Но Вам, вероятно, не очень интересны мои неприятности, когда у Вас самой в жизни столько треволнений. Мне жаль, что Артур так мало бывает дома. Хотя на Вашем месте я бы не переживала слишком уж сильно. Все, что касается сферы чувств, зачастую приводит мужчин в расстройство и смятение. Они всегда предпочтут заниматься политикой и бизнесом, а не тонкими материями, требующими знания собственной души, которым обладаем мы, женщины. Призываю Вас отбросить все опасения и страхи по поводу материнства. Даже не сомневайтесь, мать из Вас получится такая же прекрасная, какая получилась жена. Надеюсь, в ближайшие месяцы мы с Вами подружимся еще крепче. Нынешние печали скоро останутся в прошлом, а новые трудности еще больше сблизят наши семьи.
Я буду рада навестить Вас. Как насчет семнадцатого? Рождество уже на носу, нужно успеть подготовиться. Квинси вернется домой девятнадцатого. Пожалуйста, дайте знать, устраивает ли Вас предложенная дата. С нетерпением жду встречи с Вами.
Ваш любящий друг
Мина
15 декабря
Письмо получено с великим облегчением и радостью. Пожалуйста, приезжайте семнадцатого. Надо многое обсудить с вами и о многом расспросить. С любовью, К.
16 декабря. В последний раз я писал в своем скромном дневнике, находясь в палате румынского госпиталя. Как удивительно меняются обстоятельства! Какие странные, прекрасные узоры плетет судьба! Эти строки пишу в венском борделе.
Хотя город мне незнаком, у меня такое ощущение, будто я снова оказался в родной стихии: вкушаю запретные телесные наслаждения, окруженный атрибутами греха. Выжив в карпатском замке (что бы там ни замышляла коварная Илеана) и воссоединившись с Габриелем Шоном, я в полном праве испытывать только лишь довольство и облегчение.