– Что за вздор? Кто тебе внушил такое? С кем ты разговаривал?
– Ни с кем, папа… ни с кем, кто имел бы телесную форму.
– Твоя мать? Это работа твоей матери?
– Нет, конечно.
Я сердито уставился на сына, и он, увидев мое нескрываемое недовольство, отвел глаза в сторону.
– Папа… а что случилось за год до моего рождения? Что тогда произошло с тобой и мамой?
– Ступай спать, Квинси, – сказал я самым холодным тоном, на какой только был способен. – Ступай спать, и давай навсегда закроем эту тему.
Он жалобно скривился:
– Папа, ну пожалуйста…
– Довольно. Не желаю ничего больше слышать. Ты очень устал сегодня, полагаю, вот и предаешься диким фантазиям. А ну, живо в постель.
Квинси неохотно тронулся к своей комнате, а я зашагал дальше по коридору. Но потом он сказал мне вслед – с противной хитрецой в голосе, заставившей меня на миг исполниться презрения к нему:
– А куда ты идешь, папа? Кого ищешь?
Я повернулся, собираясь сурово отчитать сына. Но дверь его комнаты уже закрылась, и в коридоре снова не было ни души.
Я испытал немалое облегчение, когда вышел из отеля и быстро двинулся по улице. Лондон редко спит. Он пребывает в постоянном бурлении. И многочисленные свидетельства ночной жизни, мною обнаруженные, ничуть меня не удивили.
Наш отель находится в Блумсбери, недалеко от Рассел-стрит. В голове у меня теснились разные неприятные вопросы, но я был полон решимости начать поиски. Я направился на юг, в сторону реки и района, которым – по крайней мере, в части темных дел – управляла банда Гиддиса.
В прошлом моя слишком цепкая память всегда была моим проклятием. После сегодняшней ночи я гадаю, не обстоит ли теперь дело с ней ровно наоборот. Ибо я почти не помню свой долгий путь до Воксхолла. В уме сохранились лишь обрывочные картины и смутные впечатления. Припоминаю узкие пустынные улицы. Какие-то крики ночного люда – то ли зазывные, то ли отчаянные. Потом помню реку, и именно переход по мосту, простертому над черной водой, оставил наиболее подробные и точные воспоминания. В ушах до сих пор стоит голодный рокот речных струй.
Потом я оказался там, где мне, по моим ощущениям, надлежало быть: на длинной улице, по обеим сторонам которой теснились приземистые здания с разного рода сомнительными заведениями, несмотря на поздний час, продававшими спиртное. Думаю, я в своем опрятном траурном костюме выделялся на здешнем фоне. А может быть, за время долгого пешего пути я приобрел такой растрепанный, неприглядный вид, что уже ничем не отличался от окружения.
Помню, я зашел в три разные таверны (если их можно удостоить такого названия) и в каждой покупал стакан крепкого напитка, прежде чем приступить к расспросам. Я говорил обиняками, негромко и осторожно, но все без толку.
В четвертой таверне я выступил в более прямой манере, чему, вероятно, способствовало употребленное спиртное. Купив очередной нечистый стакан выпивки, я в лоб спросил хозяина, потного узколицего малого, знает ли он некоего Коули из Молодчиков Гиддиса.
Он резко вскинул грязную ладонь, пресекая всякий дальнейший разговор.
– Но вы же знаете имя, – не сдавался я. – По глазам в вижу – знаете.
Хозяин перегнулся через стойку нервным, порывистым движением.
– Уходите отсюда, – сказал он. – Мой вам совет. Уходите отсюда и возвращайтесь домой.
– Но я никому не хочу причинить вред.
– Охотно верю. Вот только здесь полно тех, кто очень даже захочет причинить вред вам.
Я собирался воспользоваться полученным преимуществом и задать следующий вопрос, но хозяин вдруг уставился на что-то позади меня, рядом с дверью. Заметив мой взгляд, он тотчас потупился. Я обернулся и увидел фигуру, метнувшуюся к дверному проему и выскочившую на улицу.
То была фигура не мужчины, а женщины. И я ее узнал с одного мимолетного взгляда. Сердце мое исполнилось невыразимой радости. Радости, но также и чувства вины, да, глубокой вины. Я выронил стакан и бросился вон из таверны.
– Сара-Энн! – громко позвал я. – Сара-Энн!
Она не остановилась, даже не замедлила бега – словно вообще меня не услышала.
– Прошу вас! – крикнул я. – Пожалуйста, остановитесь!
Она продолжала бежать, и я пустился вдогонку. В следующую минуту она резко свернула влево и скрылась в темном переулке. Без малейшего колебания я последовал за ней. Сердце мое бешено колотилось, и я задыхался от счастья при мысли, что и сейчас все еще могу спасти девушку.
Помню, как бежал, да. Помню, как надеялся. Помню, как весь дрожал от усилий. Помню, как колыхались ее золотистые волосы, исчезая в темноте.
Дальше не помню ничего. Ровным счетом ничего.
Я проснулся рано утром, раздетый, рядом с женой. В первый момент попытался убедить себя, что мои ночные приключения просто привиделись мне во сне. Однако при беглом осмотре обнаружил, что весь в какой-то грязи и в ссадинах. Я не поддался панике и не потерял головы. Тщательно вымылся, пока Мина не проснулась, и быстро оделся в свежее. Сегодня мы покидаем Лондон и возвращаемся домой. Это ужасно похоже на бегство.
Я не стал рассказывать жене о ночных событиях. А она ничем не показала, что хотя бы заметила мое отсутствие.
Что с нами происходит? Господи боже, что происходит со всеми нами?
Я не могу поверить – я отказываюсь верить – в самое худшее.
15 января. Очень хороший день.
Пару недель я не имел особой возможности писать здесь, все мое время занимала работа на «Пэлл-Мэлл». Я сочинил для этого возрождающегося печатного органа множество заметок[59], в которых требовал не только самого сурового наказания для преступников, совершающих нападения на нашу столицу, но также и масштабного пересмотра всего нашего поведения как нации. Снова и снова я доказывал, что нам следует вернуться к изначальным принципам: сила, стойкость в убеждениях и готовность в определенных ситуациях принимать меры, которые людям слабым и нерешительным могут показаться жестокими.
Слова лились из меня потоком. Я уже давно не писал столь легко и бегло. И читатели откликнулись весьма живо. Мне сообщили, что письма с одобрительными отзывами приходят мешками.
Сегодня днем я посетил редакцию – по приглашению не кого иного, как мистера Сесила Карнихана, – и должен сказать, впечатления от визита остались самые приятные. Встреченный у дверей предупредительным клерком, я был с большой помпой препровожден к кабинету заместителя редактора, который принял меня без малейшей задержки и, невзирая на ранний час, поднес мне бокал хорошего вина – другими словами, обращались со мной со всем уважением и почтением, на какие вправе рассчитывать человек моего ранга. Ничего общего с предыдущим визитом!
Когда клерк удалился, а я удобно уселся напротив моего друга Карнихана, молодой газетчик подался вперед в своем кресле и поднял в тосте свой бокал:
– Ну, мистер Солтер…
Тут молокосос умолк, вне сомнения, ожидая, что я настойчиво попрошу впредь называть меня просто по имени.
Черта с два! Я и не думал доставлять ему такое удовольствие.
Просто отпил глоточек вина и стал ждать.
– Мистер Солтер, – наконец продолжил Карнихан. – Я пригласил вас сегодня, чтобы принести вам свои самые сердечные поздравления.
Я был скромен и великодушен.
– Вы очень добры.
– С тех пор как на наших страницах начала появляться ваша колонка, тиражи газеты значительно выросли. Никто не скажет, что я человек мелочный или не способный признавать свои ошибки.
Я улыбнулся.
– А посему я счастлив сообщить вам, сэр, что вы были правы, а я заблуждался. Действительно, в обществе есть большой интерес к мнению человека, подобного вам. Ваши аналитические заметки сделали вас знаменитым, а нас всех изрядно обогатили.
– Я только рад, что в конце концов вы всё поняли, – сказал я. – Однако без вашей поддержки я бы нипочем не поднялся на нынешний уровень. Не будьте слишком строги к себе, мистер Карнихан. Ведь именно благодаря своей мудрости вы сумели признать истинность моих суждений… в конечном счете.
– Благодарю вас, – сказал он. – И я хочу, чтобы вы знали, насколько высоко все мы в «Пэлл-Мэлл» ценим вашу работу. В самом деле, вы стали полноправным членом нашей большой семьи. Если вам что-нибудь от нас понадобится… что угодно…
– Вы очень любезны, – улыбнулся я. – Но вам совершенно не о чем беспокоиться. Я простой человек, умеющий наслаждаться простыми удовольствиями. Меня нельзя купить.
Казалось, при этих моих словах он вздохнул с облегчением.
– Я не собираюсь покидать вас, мистер Карнихан, ради какой-нибудь другой, более богатой газеты. В «Пэлл-Мэлл» вся моя жизнь. Будьте уверены, сэр, пока вы во мне нуждаетесь, я останусь с вами.
Молодой человек просиял:
– Превосходно, коли так!
– Наше здоровье, – произнес я и опрокинул в рот остатки вина.
– Позвольте налить вам еще, – сказал Карнихан и с чрезвычайным проворством наполнил мой бокал, подавшись ко мне через стол. После чего проговорил вполголоса, словно опасаясь посторонних ушей: – Мистер Солтер, я хотел кое о чем спросить вас.
– Ради бога.
– Ваши друзья…
– Какие такие друзья?
Чуть поколебавшись, он пробормотал:
– Ну… фракция Тэнглмира…
Я ухмыльнулся, ничего не сказал и отхлебнул очередной изрядный глоток.
– …или как вам угодно их называть, – еле слышно закончил Карнихан.
– Я понимаю, кого вы имеете в виду, – наконец смилостивился я.
– Чего они хотят? В смысле, какова их конечная цель?
На секунду я задумался, сказать ему всю правду или все-таки не стоит. Сумеет ли он справиться (как справился я) с преходящими, но неприятными сомнениями и чувством вины, которые неизбежно возникают при мысли о кровопролитии, пусть и ради такого благородного и совершенно необходимого дела? Нет, конечно. Смешно даже спрашивать. Такие, как Карнихан и как большинство представителей его поколения, не привыкли ни принимать трудные решения, ни жить с ними. А потому в конечном счете я ограничился лишь малой толикой правды.