Лицо Эмори исказила свирепая гримаса.
– О, но ваша хваленая команда распалась. Голландец мертв. Лорд сбежал из страны. Психиатр спятил, а ваш муж давно не боец.
– Мы восстановим свои силы. И станем сильнее прежнего.
– Ха! На нашей стороне весь государственный механизм. А на вашей… только разрушенные связи.
– У нас достаточно средств, – возможно тверже сказала я.
– Ах, мадам Мина, – прошипел кровосос, злобно сверкая глазами, – средств у вас гораздо, гораздо меньше, чем вы воображаете.
Лишь секунда понадобилась мне, чтобы с тошнотворной ясностью осознать истинность его слов.
– Мама? – внезапно раздался позади меня неестественно спокойный голос.
– Возвращайся в постель, Квинси, – велела я, не оборачиваясь и не сводя пристального взгляда с носферату. – Ступай в свою комнату и запрись.
Я услышала, как сын приближается.
– Нет, мама. Я не могу сделать, что ты просишь. И потом, держать гостя на пороге страшно невежливо. – Он возвысил голос. – Мистер Эмори! Входите, пожалуйста.
Дворецкий кинулся вперед.
– Квинси, нет!
Я резко повернулась к нему, по-прежнему держа распятье перед собой, но сын, мой родной сын с яростной силой ударил меня по руке, и оно со стуком упало на пол. Глаза Квинси горели красным – ярко-красным цветом раскаленных углей или рябиновых гроздей на снегу.
Когда он заговорил снова, его голос звучал не по-детски низко, и теперь в нем появилась странная, наводящая ужас гулкость.
– Мой отец идет, – сказал Квинси, и я услышала за спиной мерзкое хихиканье существа в обличье Эмори. – Мой отец идет за всеми нами.
Тогда я завизжала – но слишком поздно: руки мистера Эмори обхватили меня за плечи сзади, и что-то влажное зажало мне рот. Уже теряя сознание, уже проваливаясь в темноту, я услышала чей-то плач – чей именно, даже сейчас не могу сказать наверное.
23 января. После стука в дверь, раздавшегося через считаные секунды после нашего с Миной примирения, ничего не помню. На месте выпавших из сознания часов только темнота или картины, нарисованные воображением.
Очнулся сегодня утром в своей постели, в атмосфере глубокой и необычной тишины. По яркости света, лившегося в окно, сразу понял, что проспал слишком долго. Гробовое безмолвие в доме навело на мысль, что случилась какая-то беда. Я поспешно встал с кровати, но пол закачался и поплыл под ногами, будто палуба корабля, и мне пришлось схватиться за спинку стула, чтобы не упасть. Несколько раз вдохнул полной грудью, пытаясь справиться с головокружением и восстановить равновесие.
Достигнув желаемого, я крикнул:
– Мина! Квинси!
Ответом мне служило лишь глухое эхо моего голоса. Я вышел из кабинета и позвал жену и сына еще раз, но мой собственный крик царапнул меня по нервам, и больше я звать не стал.
В холле ощутил дуновение холодного воздуха и обнаружил, что входная дверь распахнута. Уже одно это выглядело зловеще, но вдобавок там имелись явные следы борьбы: пятна крови на ковре и брызги – на стене.
Вся сцена производила жуткое впечатление театральности – словно была нарочно обставлена мне в назидание. На полу валялась раскрытая книга. Не знаю, почему из всех более очевидных свидетельств насилия именно она привлекла мое внимание. Приглядевшись, я опознал в ней рисовальный альбом, над которым Квинси проводил столько времени в последние дни.
В дверь влетел порыв ветра и, точно незримыми пальцами, стал листать желтоватые страницы. Перед моими глазами замелькали рисунки – все до единого странные, вызывающие тревогу: творения смятенного ума.
Когда порыв ветра стих, альбом остался раскрытым на странице, где темными чернилами, с поразительной – почти сверхъестественной – точностью и детальностью было изображено лицо, которое я долго и тщетно старался забыть: лицо высокого старика во всем черном, с длинными седыми усами. Полная копия самого графа, каким он впервые предстал мне на пороге своего замка, много лет назад, в Трансильвании. На другой странице он же изображался в процессе превращения из человеческого подобия в столб тумана. Груз страшных свидетельств, окружавших меня, стал настолько сокрушительным, что мне потребовалось невероятное усилие воли, чтобы не рухнуть на колени и не завыть.
Вместо этого я повернулся и бросился обратно, наверх, в спальню сына, крича во все горло:
– Квинси! Квинси!
Без стука ворвавшись к нему, я увидел, что шторы в комнате все еще плотно задернуты. В полумраке различались очертания фигуры на кровати под одеялом.
– Квинси! – снова рявкнул я, теперь, по крайней мере, столь же рассерженный, сколь испуганный: внезапно исполненный праведной, но бессильной ярости. – Квинси!
Ответ последовал совершенно неожиданный, одновременно ужаснувший и взволновавший меня. Женский смех. Журчащее, переливчатое глиссандо.
– Кто тут? – спросил я. – Бога ради, кто тут?
Фигура шевельнулась – вернее, съежилась – под одеялом, а потом резко его откинула.
Она лениво вытянулась и села, прислонясь к кроватной спинке. Несмотря на медлительную томность, каждое ее движение дышало сдержанной энергией.
– Сара-Энн? Вы?
Золотистые волосы рассыпались у нее по плечам. Кожа светилась молочной белизной. Она выгнула спину и плавным движением спрыгнула с кровати. Потом сверкнула красными глазами, зашипела, оскалила зубы – и я понял, кем она стала.
Очень странно (или не очень, по сравнению со всем остальным), но я не почувствовал ни малейшего удивления – только тупое смирение перед свершившимся фактом.
– Вот то, чего ты боялся, – сказала Сара-Энн, медленно приближаясь ко мне. – И чего одновременно жаждал.
Я словно окаменел: не мог шевельнуть ни единым мускулом.
– Меня всегда вожделели… мужчины вроде тебя. Пожирали глазами, лапали, трогали. Но теперь наконец сила переходит от тебе подобных к… таким, как я.
Я хотел закричать, извиниться, во всем покаяться. Я страшно виноват, хотел сказать я, простите меня, умоляю.
Но язык мне не повиновался, и я не сумел издать ни звука.
А потом? Потом она набросилась на меня, эта новая вампирша. Терзала, рвала зубами и пила, пила взахлеб.
Из «Пэлл-Мэлл газетт»
27 января
Говорит Солтер:
Необходимая мера
Вот уже порядочное время наша газета критически высказывается о действиях правительства Его Величества.
Слишком часто в последние недели наши избранные лидеры проявляли нерешительность перед лицом самых насущных проблем. Ответом на растущее недовольство в столице и волну беспричинного насилия стали лишь избитые фразы. Жестокая ползучая война между лондонскими преступными сообществами выявила уже не халатность, а полное бессилие полиции.
Хотя говорить о мертвых плохо не принято, все же следует сказать, что покойный комиссар, мистер Амброз Квайр, относился к своим обязанностям небрежно и безответственно. И наконец, в ходе череды страшных преднамеренных взрывов, потрясших столицу, мы стали свидетелями постыдного поведения наших политических представителей, сравнимого с поведением немощного беззубого пса, который под плетью разгневанного хозяина жалобно скулит, трясется от страха, но не двигается с места. Все эти промахи и упущения со стороны властей достойны глубокого сожаления. Они очень дорого обошлись простым гражданам, и забыть их будет нелегко. Однако сейчас не время останавливаться на ошибках прошлого. Внимание нашей газеты сосредоточено главным образом на трудностях настоящего и вызовах будущего.
С большой радостью и немалой гордостью мы приветствуем принятое сегодня решение о передаче прямого управления Лондоном в руки Совета Этельстана. Закон о чрезвычайном положении наконец-то послужил своей цели.
Данный шаг – хотя и непростой, безусловно, – вызван крайней необходимостью, и мы убеждены, что он является единственной правильной реакцией на нынешнюю чрезвычайную ситуацию. Мы горячо верим, что с применением особых, уникальных полномочий, входящих в его компетенцию, Совет сумеет восстановить порядок гораздо быстрее, чем было бы возможно в противном случае. Если агитация, проводившаяся в этой колонке, хоть сколько-либо способствовала ускорению временной передачи власти, то мы скромно раскланиваемся.
Мы далеки от того, чтобы давать какие-либо дальнейшие рекомендации, но все же решимся высказать мнение, что наиболее логичным первым действием Совета было бы взять под полный контроль как полицию, так и армейские подразделения, в настоящее время находящиеся в пределах города, и немедленно ввести военное положение.
Только такая решительная мера вернет жителям столицы истинную веру в тех, кто стоит у руля нашего огромного государственного корабля. Подобное приостановление демократических процессов, в последнее время происходивших в обществе, носит лишь временный характер, о чем и следует прямо заявить всем скептикам и трусам, чьи до зевоты предсказуемые протесты мы обязательно вскоре услышим.
Однако в ответ на любые подобные возражения необходимо со всей ясностью подчеркнуть, что восстановление Совета на его законном месте нельзя считать ничем иным, как победой простых законопослушных граждан и триумфом всех, кто хочет увидеть нашу великую нацию вновь воспаряющей к высотам своего славного предназначения.
28 января
Уважаемый мистер Дикерсон! Пишу Вам одновременно с радостью и сожалением. Радость вызвана известием, что Вы уцелели при недавнем разрушительном взрыве в здании Скотленд-Ярда. Как Вам, несомненно, известно, причиненный бомбой ущерб весьма обширен и разнообразен. Для нас было счастьем узнать, что несколько самых преданных слуг города из числа сотрудников полиции остались живы и здоровы.
Поводом же для сожаления стала необходимость немедленного прекращения Вашего трудового договора. Ваше звание, должность и все связанные с ними полномочия настоящим письмом с Вас снимаются. По вопросу Вашей отставки мы обстоятельно проконсультировались и пришли к мнению, что Ваша неспособность предотвратить нападение на начальника в собственной штаб-квартире вкупе с Вашим статусом иностранного гражданина делает Вас непригодным для ныне занимаемой должности.