– А в чем… – Я тяжело сглотнул. – В чем заключается подготовка?
О боже, лучше бы я вообще не спрашивал! Ибо, едва я договорил, граф подступил ко мне ближе и рассказал всю кошмарную правду – о неслыханных надругательствах и чудовищных истязаниях.
Способен ли я выполнить приказ хозяина? Найду ли в себе силы сотворить такое кощунственное злодейство? Нет, конечно нет!
Но… ведь если я хочу выжить, у меня не остается другого выбора.
Как насмехается над нами судьба! Совсем недавно я наивно воображал, что глубже пасть в грех уже невозможно. Но сейчас, после подробных инструкций графа, я понимаю, что все это время еще только стоял на краю бездны.
Позднее. Сегодня, в сравнительно теплый час между двумя и тремя пополудни, мы прибыли в Или. Выяснились четыре важных факта. Пока мы выполняли свою работу в Уайлдфолде, Артур, Руби и Квинси поселились в маленьком пансионе, который держит пожилая женщина по имени Смоллбоун. За время нашего отсутствия они раздобыли много разного оружия. Не только святую воду, чеснок, колья и молотки, но также и более традиционные средства нападения и защиты, включая пять пистолетов и с десяток ножей. Ведь кто знает, каких союзников из числа смертных людей – преданных его темному величеству и готовых на все ради него – вампир привлек на свою сторону?
Поразившая нашу страну болезнь, ставшая для меня совершенно очевидной после Уайлдфолда, расползается все шире и усугубляется. Здесь, на улицах этого прежде безмятежного благоустроенного городка царит атмосфера подозрительности и страха. Подобно расходящимся в воде чернилам, влияние графа неуклонно распространяется, заражая всех, кого затрагивает, выявляя в каждом человеке самые худшие черты.
Никто из нас не защищен от такого злотворного воздействия. Бедный Квинси, мне кажется, пострадал от него тяжелее остальных (по причинам, о которых предпочитаю не думать). Насколько я понимаю, в последние дни мальчику нездоровилось. У него были приступы – припадки – неустановленного происхождения. Кажется, он удерживает внутреннее равновесие лишь огромным усилием воли, словно ведет какую-то скрытую борьбу за собственный рассудок.
Но это несущественная деталь. Пора взглянуть правде в глаза. Надо прекратить всякие попытки спрятаться от реальности, с головой погружаясь в процесс категоризации – старательно выстраивая неприятные факты и подозрения в упорядоченные ряды вместо того, чтобы просто посмотреть в лицо очевидным последствиям. Почему я до сих пор не усвоил этот нехитрый урок? Ведь человеческая жизнь предполагает развитие, верно? А я на протяжении всей своей жизни только и делал, что ходил по граблям, и вот теперь, в печальном среднем возрасте, повторяю те же самые ошибки, которые совершал в молодости.
Ну все, довольно уже. Вот как разворачивалась трагедия.
Мы все вместе поужинали в маленькой таверне у реки. То был не просто ужин, а военный совет, на котором мы разработали план дальнейших действий. Собирались скрытно доехать до лондонских предместий, после чего поодиночке незаметно пробраться в столицу с целью в конечном счете проникнуть в Белую башню, где, по сообщениям прессы, обосновался граф. Тронуться в путь решили сразу после восхода солнца, когда силы зла наиболее слабы.
План казался разумным, продуманным и осуществимым.
Увы, теперь он нам уже не понадобится.
Тем не менее во время трапезы мы позволили себе исполниться надежды. Выпили вина. Налили стаканчик и юному Квинси. Спиртное немного развязало язык его отцу.
– Думаю, Мину увезли в Лондон, – сказал Джонатан. – Между ней и графом всегда существовала особая связь, о природе которой я просто запрещаю себе думать. Я совершенно уверен, что Мина станет краеугольным камнем его мести.
Лицо у него было бледное и имело самое решительное выражение. Я отметил также, что он совершил над собой усилие, чтобы ограничиться одним бокалом вина и отвергнуть все предложения налить еще. Ну, по крайней мере в этом отношении наш друг изменился к лучшему, хотя оно того не стоит, конечно же.
Дикерсон, в соответствии со своим характером, больше всех горел нетерпением отправиться в город. Мне кажется, он чувствует некоторую вину за то, что не заметил постепенного перерождения своего начальника, покойного мистера Квайра. Но похоже, милой Руби вполне по силам остудить и успокоить нашего пылкого американского друга. Она вносит в нашу компанию нотку изящества и рассудительности.
Девушка произнесла возвышенную мудрую речь – своего рода импровизированную проповедь о необходимости и срочности нашей работы и о божественной поддержке, которая, по ее убеждению, стоит за нами. В завершение она сказала:
– Господа, здесь неподалеку храм Божий. Предлагаю всем вместе помолиться там о силе и мудрости, которые непременно понадобятся нам в предстоящей битве.
Возражений ни у кого не возникло.
– Прекрасное предложение, – промолвил лорд Артур, без раздумий высказавшись от лица всего собрания.
Все остальные закивали и выразили свое согласие с таким мнением.
– Так пойдемте же.
Руби поднялась с места, и прочие последовали ее примеру. Годалминг расплатился по счету, и мы гуськом покинули таверну. Нами владело странное прощальное настроение, словно уже тогда мы знали, что все закончится раньше, чем предполагалось.
Мы в молчании шли к собору по совершенно безлюдным улицам, где нас тем не менее не покидало ощущение, будто за нами пристально наблюдают сотни глаз. Впереди показался храм, источавший мягкое гостеприимное сияние – сквозь витражи сочился свечной свет, в котором даже ученый сухарь вроде меня сразу мог распознать нечто из категории прекрасного.
Когда мы уже приближались к огромной двери храма, я оказался в хвосте процессии. Джонатан, девушка, благородный лорд и американец шагали впереди – с целеустремленностью, выражавшейся у каждого на свой манер, – а мы с юным Квинси немного отстали.
– Ты должен быть сильным, – сказал я подростку. – Твой отец пережил страшное испытание. И в свое время я воочию убедился в поразительной стойкости твоей матери. Вы трое воссоединитесь. Вне всякого сомнения.
Квинси грустно улыбнулся. Насколько же старше своего истинного возраста он казался тогда! Ничего общего с мальчиком, который всего несколько месяцев назад по-детски радостно играл с тем несчастным котенком. Ох, до чего же труден и утомителен процесс взросления!
Мгновение спустя мы подошли к порогу Божьего дома. Поскольку там никого не было, наши спутники сразу проследовали внутрь. Однако, едва они скрылись за дверью, юный Харкер тронул меня за плечо.
– Вы идите, Джек, – сказал он. – А я что-то неважно себя чувствую.
– О, ничего удивительного. Ты устал, и на душе тревожно. Вероятно, милая Руби права, и после пары минут в церкви тебе полегчает.
– Мне просто нужно хорошенько выспаться.
– Пойдем-пойдем. Всего несколько молитвенных слов.
– Нет, – произнес Квинси более твердо, чем казалось необходимым. – Нет. Вы идите молитесь. Скоро увидимся.
– Ты обратно в пансион?
Он опустил голову, пряча от меня глаза. Сейчас я задаюсь вопросом – не пытался ли он дать мне понять? Не пытался ли предупредить о беде, которая уже тогда стремительно приближалась?
– Спасибо вам, Джек, – сказал он. – Спасибо за все, что вы сделали. А вы сделали великое дело. Не просто выполнили, а перевыполнили свою задачу.
– Не понимаю, о чем ты.
– Если бы не ваши решительные действия, заражение, начавшееся в Уайлдфолде с бедного мистера Парлоу, сейчас уже распространилось бы на полстраны.
– Я сделал всего лишь то, что сделали бы многие другие.
– И… гораздо больше. – Мальчик слабо улыбнулся. – Вы всегда были для меня примером, ровно противоположным тому, который подавали родители. Примером совершенно другого способа существования.
– Квинси, – сказал я, – ты изъясняешься очень странно, честное слово. Ты уверен, что у тебя просто усталость и головная боль? Не хотелось бы думать, что ты подцепил какую-нибудь лихорадку на корабле. Или просто занемог, ослабленный переутомлением.
– Пустяки, пройдет, я уверен. Извинитесь за меня перед остальными, хорошо? Особенно перед отцом.
– Да, конечно.
– Спасибо. – Он кивнул, еле живой от усталости. – Доброй ночи, Джек.
– Доброй ночи.
Квинси повернулся и исчез во тьме. Я пошел вперед, к свету, ведать не ведая, что до катастрофы остались считаные минуты.
12 февраля, позднее. Теперь уже недолго. Ожидаю скорого прибытия этих двоих: Илеаны и несчастного мальчика, уготованного в жертву.
Само собой, все последние часы мои мысли были заняты единственно распоряжениями графа – чудовищными вещами, которые я должен сотворить, дабы подготовить ребенка к ритуалу стригоев. Я отчаянно боролся с совестью, ну или, по крайней мере, с последними очерствелыми остатками оной. На первый взгляд выбор у меня простой: либо послушно выполнить ужасный приказ хозяина, либо воспротивиться и тем самым обречь себя на смерть.
Всего несколько минут назад, напряженно размышляя над всем этим, я закрыл глаза и сложил ладони вместе. Полагаю, погрузился в некое подобие молитвы, на что не осмеливался уже более двадцати лет. Наверное, в тишине простер руки и безмолвно воззвал о помощи.
Неожиданно пришел ответ. Из темного угла комнаты раздался шепотный голос, который я уже очень давно не слышал.
Голос Габриеля Шона.
Но не того Шона, каким он стал после своего превращения в гнусном трансильванском замке, а того, каким он был раньше, в Брашове, когда скверна еще его не коснулась.
Он произнес всего три фразы, пока я сидел с закрытыми глазами и склоненной головой.
– Борись, Морис. Сейчас ты должен оказать сопротивление, какого не оказал я. Капитуляция, уж поверь, приведет тебя лишь в геенну огненную.
Я открыл глаза и повернулся на звук голоса, отчаянно надеясь увидеть там Габриеля, пусть в любой преходящей форме, мерцающей и призрачной.