Я потерялся в Скарлине, ища мать и родичей. Я вижу Тревина и иду за ним. Он далеко, в облегающих штанах, на плечах у него мех. Но ведет он меня куда-то не туда - дома сгоревшие, только торчат перекрестья стропил, а он ведет меня вперед…
- Мне нужен музыкант.
Я резко просыпаюсь.
Плосколицый южанин, ждущий нанимателя, говорит:
- Музыканты вон там.
Люди, ждущие здесь, как я, ищущие хоть чего-нибудь. Грузный мужчина в балахоне винного цвета говорит:
- Мне нужен музыкант, который в мечах разбирается.
- А на чем играть? - спрашиваю я. Я всегда говорю тихо, а это недостаток. Толстяк меня не слышит. Он наклоняет голову.
- На чем играть? - повторяет плосколицый.
- Без разницы. - Жирный пожимает плечами, отхаркивает так громко, будто голову прочищает, и сплевывает в пыль.
Южане проклятые. Они все время плюются, и это меня бесит. Когда я слышу, как они прочищают глотку, я съеживаюсь и смотрю, куда отпрыгнуть. Видит Хет, я не привередлив, но они все плюются - мужчины, женщины, дети.
- На сикхе, - предлагает жирный. Сикха - это у южан вроде лютни, только струны перебирают еще и на грифе.
- А флейта? - предлагаю я.
- Флейта? - переспрашивает толстяк. Одежда у него отличной ткани, но вся в пятнах, запущенная. Она распахивается сверху до подпоясанного пуза, открывая гладкую кожу и мягкие обвисшие груди. - Ты умеешь играть на флейте, северянин?
Нет, хочу я ответить, просто решил помочь вам вспомнить еще какие-нибудь инструменты. Терпение.
- Да, - отвечаю я, - на флейте умею.
- Давай послушаем.
Ладно. Я достаю свою деревянную флейту и извлекаю сладкие звуки. Он машет руками и спрашивает:
- А мечом ты хорошо работаешь?
Я лезу в сумку и достаю со дна плащ. Он помят, сморщен - на юге плащ не очень-то поносишь, но я его разворачиваю, и видна медаль на груди: белая гора на красном фоне. Это выдали тем, кто остался жив после похода на Баштой: медаль, да еще шестьдесят золотых монет. Их уже года два как нет, но медаль - вот она, на плаще.
Говор по толпе. Толстяк в медалях не разбирается, он не воин, но плосколицый понимает, что это такое - и все вопросы о моем умении фехтовать снимаются. И хорошо, потому что я, с медалью или без нее, фехтую очень средне. У меня просто не хватает ни роста, ни веса.
Остаться в живых после кампании - это не меньше вопрос везения и благоразумия, чем умения махать мечом.
Вот так вот Барок меня и нанял играть на флейте у него на званом ужине.
Он мне предлагает двадцать серебром - слишком много. Пять платит вперед. Наверное, он хочет нанять меня телохранителем - значит, думает, что ему телохранитель понадобится. Работа телохранителя мне нравится, а еще лучше бы - матросом. Но я, пока не прыгнул на плывущий сюда корабль, понятия не имел, что здесь, на островах, не каждый может быть матросом. Не надо бы мне браться за эту работу - она пахнет бедой, но что-то же надо делать?
Все лодки, кроме местных рыбацких, подчиняются четырем Навигационным орденам, а все волшебство Двоюродных- двум Метафизическим орденам. На волшебство мне, в общем, наплевать: я - свистун, наемный солдат. У меня у самого есть три заклинания (только простеньких), которые Айюдеш Инженер, старый Двоюродный, впаял мне в череп, когда узнал, что Верхний Скаталос собирается напасть на Скарлин. Сильно нам помогли эти заклинания, Когда было только две двадцатки скарлинов да четверо Двоюродных - все, кто мог драться, - против всей армии Верхнего Скаталоса, вождя рода.
Мне полагалось бь! доложить о своих заклинаниях Метафизическим орденам, но не настолько же я глуп. Глупости мне хватило, только чтобы сюда попасть.
У человека, который нанимает меч в качестве музыканта, и, пир должен быть необычный, и я готов услышать, что он от меня хочет.
- Тебе нужна одежда получше, - говорит он. - И ванна не помешала бы.
Я договариваюсь встретиться, с ним на рынке дайна в три. И перебираю медяки, оставшиеся от монетки Двоюродной, и еще пять серебряных, которые он мне дал. Сначала сходить в бани и заплатить за отдельный номер. Терпеть не могу бань. Дело не в том, что северяне не любят мыться, как эти южане думают, Мне там просто… неуютно. Даже в отдельном номере я раздеваюсь скрытно, спиной к двери. Но Хет свидетель, до чего же хорошо быть чистым, когда нигде не чешется! Я даже одежду стираю и выжимаю насколько могу. Вода с нее бежит чернаяv и приходится надевать мокрое, но я утешаюсь тем, что она быстро высохнет.
На рынке я иду туда, где торгуют поношенной одеждой. Перебираю груды тряпья, пока не нахожу черную куртку с высоким воротом, более или менее чистую. И стригусь.
На все это уходит почти все три дайна и половина серебряной монеты Двоюродной, но, когда настает время, я уже стою на рыночной площади чистый и опрятный, в кармане у меня пять серебряных от Барока, и я готов заработать еще пятнадцать. И мне не приходится долго его ждать. Он оглядывает меня и сплевывает, показывая, что осмотр его удовлетворил.
По его щедрости с серебром и по манерам я думал, что мы пойдем в один из лучших кварталов города. В конце концов немало серебра отправилось в это гладкое брюхо в виде еды. Но мы идем вниз, туда, где река впадает в океан. Река широкая, укрощенная, в каменных стенах, перекрещенная дугами четырнадцати - как они хвастаются - мостов. Однако мы уходим далеко, глубоко в кварталы бедноты. Чем ближе мы подходим к реке, тем сильнее она воняет. По каменным ступеням мы спускаемся к воде, мимо женщин, стирающих одежду, в небольшой городок лодок, не отходящих от причала.
У выгоревших на солнце лодок на носу краской нарисованы глаза, хоть эти лодки никогда никуда не ходят. Это дома, где живут целые семьи на расстоянии вытянутой руки друг от друга, вместе с коричневыми пыльными курами. Сушится на веревках белье, коричневые детишки бегают с лодки на лодку, из одежды у них только желтая тыква, привязанная к поясу (если ребенок упадет в воду, тыква держит его на поверхности, пока взрослые не вытащат).
Я здесь никогда не бывал. Это лабиринт, и войди я сюда один, живым бы не вышел. Даже следуя за Бароком, я Чувствую на себе тяжелые взгляды мужчин. Мы идем с лодки на лодку, они проседают и поднимаются у нас под ногами. Лодки покачиваются, зеленая река воняет мусором и гниющей рыбой, и у меня в голове мутится. Я здесь уже два с половиной года, я говорю на местном языке, но никогда не смог бы жить так, как эти южане - на головах друг у друга.
Поближе к середине, где оставлен проход для судов, мы забираемся по трапу на лодку побольше, длиной примерно в пять человеческих ростов - дом Барока. Крохотная коричневая женщина, завернутая в синюю ткань, ворошит уголь в тамписе - это такой кувшин, где возле дна есть место для закладки углей, чтобы варить пищу. Тампис большой. Я чую запах мяса, рядом в белой с синим миске стоит желтоватая простокваша. Мне снова хочется есть. Она поднимает глаза и тут же их опускает. Барок не обращает на нее внимания и переступает через аккуратную пирамиду лавандовых фруктов-коробочек; один расколот до лиловой мякоти. Я переступаю вслед за ним, нагибаюсь и подбираю одну коробочку.
- Эй! - кричит женщина. - Это не про тебя!
Барок даже не оглядывается, потому я ей подмигиваю и иду дальше.
- Желтоволосый собака-дьявол! - визжит она.
Я иду за Бароком в трюм, превращенный й просторное жилье, хотя и слишком теплое, и здесь меня ждет первый сюрприз. За столом сидит юная девушка, с обнаженными плечами и длинными волосами, и рисует кистью на бумаге.
- Паль-цы! - рычит на нее Барок.
Она так увлеклась своим рисованием, что .его не сразу замечает, и мне представляется случай посмотреть, что она рисует - длинную волнистую линию, и она так ее выводит, будто каждая волна и изгиб что-то значат. Это, конечно, не так, потому что линия ползет по всему листу.
- Пальцы, тащи это к себе!
- Там слишком жарко, - хмуро возражает она и тут поднимает глаза. Я блондинистый и загорелый - потрясающее зрелище для южной девушки, которая вряд ли видела в жизни человека не с темными волосами. Она пялится на меня, собирая бумаги, потом уходит на заднюю половину, сдвинув брови в темную полосу и тяжело топая ногами, как человек, у которого чуть-чуть не все дома,
Барок смотрит ей вслед с таким видом, будто попробовал на вкус что-то, что ему не понравилось.
- Мои гости будут позже, - говорит он. - Жди на палубе.
- Что я должен буду делать? - спрашиваю я.
- Играть на флейте и смотреть за гостями.
- И это все? - спрашиваю я. - Ты мне двадцать серебряков платишь только за то, чтобы я смотрел? - Он собирается резко ответить, и я добавляю: - Если ты мне скажешь, за чем смотреть, может, я лучше справлюсь.
- Смотри, чтобы беды не было, - говорит он. - Этого тебе достаточно.
Плохо дело, брюхом чую. Наниматель, который не доверяет своим гостям или работникам,.- это как собака с заскоком: покусаны будут все. Я мог бы уйти: вернуть ему пять серебряных, ухватить еще один фрукт-коробочку - и назад. У меня чуть меньше половины осталось от серебряка Двоюродной, неделю можно прожить вполне сносно, если спать на причалах.
- На корме есть еда. Угощайся, а если баба будет шуметь, не обращай внимания.
Я остаюсь на этой работе. Решение принимал желудок. Хет в «Притчах» говорит, что наша жизнь держится на мелочах. Насчет меня это, точно, верно.
Я ем медленной осторожно. Я знаю, что, если съесть слишком много, в сон потянет. Но зато я набиваю сумку фруктами-коробочками, клецками из голубиных яиц и красным арахисом. Особенно арахисом - человек на нем долго может прожить. Пока я ем, приходит Пальцы и садится на меня смотреть. Я уже говорил, что я невысок, обычно мужчины выше меня, а она почти моего роста. На ней школьная форма, темно-красные цвета одного из орденов, а густые волосы перехвачены сзади красным шнуром. На молодой девушке эта форма была бы хороша, а у этой только подчеркивает, что она не ребено