— Да вы сядьте! Куда вы? Не нужно горячиться. Спокойно подумайте…
— Нет! — Отава уже направился к двери.
— Но ведь, товарищ профессор…
— Никогда! Я только ученый. Моя специальность — древнее искусство…
— Но мы с вами…
— Я не могу продолжать этот разговор. — Отава уже держался за дверную ручку.
— Ну, хорошо. Кого бы вы нам посоветовали?
— Не знаю. Не могу быть вам полезным.
А через два дня к Отаве домой притащился Бузина. Еще в коридоре он уставился глазами в развешанные иконы на высоких, покрашенных в черный цвет стенах, в восторге воскликнул:
— Товарищ профессор! Я склоняюсь перед вами!
— Ну зачем же такие суперлятивы? — смутился Отава, не привыкший ни к выражению, ни к слушанию неприкрытых комплиментов.
— Это же такое богатство! — разливался в своем восторге Бузина. — А этот черный фон! Это же просто чудо.
Отава сам выдумал черный фон для икон в коридоре, — кажется, именно этим окончательно доконал свою бывшую жену, которая еще соглашалась как-то существовать в музее, но уже в черноте могилы — ни в коем случае! Бузина был первым, кто похвалил черный коридор, и у Отавы невольно зародилось чувство симпатии к молодому научному сотруднику. Он посмотрел на него внимательнее и заметил, что у молодого человека весьма эффектная внешность. Высокий, крепко сложенный, почти атлет, густые черные волосы, настолько густые, что ему позавидовали бы все лысеющие и начисто лысые, большие выразительные глаза, будто на фреске. Чтобы как-то проявить свое расположение к гостю, Отава попытался пошутить:
— У нас с вами совпадают вкусы, коллега. Не потому ли, что наши фамилии имеют в себе нечто общее? Они — растительного происхождения.
— В самом деле, — обрадовался Бузина. — А вот у нас в классе, когда я учился в школе, было полно фамилий животного происхождения. Коровченко, Бугаенко, Заяц, Волк, Бык.
— Очевидно, все-таки фамилии растительного происхождения — самые древние, — высказал предположение профессор.
— Да, да, — согласился Бузина, — а фамилии животного происхождения это вторая очередь.
— И уже после этого идут фамилии, производные от профессий: Гончар, Швец, Стельмах, Меняйло, Кравец, Коваль, Лупий, Орач. Между прочим, по этому принципу с течением времени давали повторные имена христианским святым. Илья-громовержец или пустынник, Николай-чудотворец, Симеон-столпник. Я покажу вам необычайно редкостную икону с изображением Ильи-пустынника. Обратите внимание на фон. Приходилось ли вам видеть когда-нибудь икону, написанную словно бы не на липовой доске, а на старинной слоновой кости? Гляньте. Абсолютная иллюзия пожелтевшей слоновой кости! И этот тон сохранился в неприкосновенности с одиннадцатого столетия! Вы можете представить?
— Очевидно, икона была покрыта позднейшими записями? — высказал догадку Бузина.
— Восемь слоев олифы! — воскликнул профессор. — Я снял их один за другим собственноручно, не доверяя ни одному реставратору.
— Но ведь именно эти слои и спасли то, что было написано еще в одиннадцатом столетии. И то, что когда-то казалось злом и варварством, теперь превратилось в пользу, — вслух размышлял Бузина.
Профессор посмотрел на молодого ученого с еще большей симпатией. Кажется, он вовсе не такой уж и безмозглый, этот Бузина. Способен восторгаться, разбирается в иконах. Уже за одно лишь это ему можно простить все.
— Даже Пушкин, — уже и вовсе разошелся Бузина, — даже Пушкин! Помните: «Художник-варвар кистью сонной картину гения чернит»… Не понял великий русский поэт. Ведь что делал художник-варвар? Он покрывал олифой старую икону, чтобы уберечь ее от порчи. А олифа через каких-нибудь там восемьсот лет темнела, и уже новый «художник-варвар» зарисовывал эту потемневшую икону своим сюжетом и тоже покрывал его олифой. И так под теми темными напластованиями жила древняя икона, пока такой вот чародей, как вы, Гордей Всеволодович, не освободили ее, не показали миру.
— А теперь я покажу вам и вовсе невероятную вещь, — таинственно сказал Отава, — изображение языческого, дохристианского бога на пластине, сделанной из турьих рогов. Слыхали ль вы когда-нибудь о подобном?
— Никогда не слыхал, — в тон профессору промолвил Бузина, поднимая свое тренированное тело, чтобы шагнуть на цыпочках за хозяином.
Изображение языческого святого жило в фантазии профессора Отавы. А на широкой, действительно мастерски сделанной роговой доске сохранились лишь невыразительные цветные пятна.
— Не удивляйтесь, — сказал профессор, — этой вещи свыше тысячи лет. К тому же она вырыта из земли.
— Никто ее не сохранил, — снова натолкнул на излюбленную тему Бузина.
— Да, никто не сохранил, никто не интересовался. Как, между прочим, и у нас сейчас происходит с древними иконами.
— Нет, нет, народ должен знать свои сокровища, все принадлежит народу, — важно сказал Бузина, и профессор, хотя произнесены были самые общие слова, снова с симпатией посмотрел на молодого ученого: тот необычайно точно угадывал душевное состояние своего собеседника и мгновенно настраивался на его лад. Кто это мог сказать ему, что Бузина сякой и такой, тупой и недалекий! Какая низкопробная ложь!
— Кстати, я хотел посоветоваться с вами относительно одного издания, осторожно промолвил Бузина, причмокивая от восторга перед иконой Юрия-змееборца, где Юрий в красных портах на черном коне разил огнедышащего дракона. — Речь идет о сохранении ценностей и… как бы это вам сказать?.. в какой-то мере похоже на покрывание икон олифой…
— Так давайте сядем, — указывая на старинное кресло венецианской работы, пригласил Отава, сам тоже располагаясь на своем рабочем стуле за столом. Бузина воспользовался предложением профессора, начал рассматривать причудливую резьбу кресла, в котором утонул. Красноватые мавры несли на своих крепких плечах подлокотники, на высокой спинке резвились козлоногие фавны, из-под резных ножек выглядывали еще какие-то раздавленные мифологические физиономии. Вероятно, триста или четыреста лет назад везли через Адриатику в Венецию далматинские дубы, и мастер, стоя на берегу канала, еще издалека, выбирал себе бревно, приказывал доставить его в свою мастерскую и уже там принимался за работу и колдовал над одним таким креслом год, а то и несколько лет, и жизнь его измерялась не количеством прожитых лет, а количеством сделанных чудо-кресел, как у Страдивариуса количеством скрипок.
— Умели когда-то люди делать вещи, — вздохнул Бузина. — Сразу видна опытная рука. Завидую опытным людям. Только они могут много сделать. Вот как вы, Гордей Всеволодович.
— Ошибаетесь, дорогой мой, — раздумчиво произнес профессор. Когда-то, в ваши годы, я тоже так думал. И, оказывается, глубоко ошибался. Чем дольше живешь, тем, казалось бы, больше сделал, а получается почему-то наоборот: с каждым годом все больше и больше остается незаконченного, незавершенного, ты буквально утопаешь в незаконченных делах и замыслах, задыхаешься от нехватки времени и силы, делаешь все кое-как и все хуже, все поверхностнее, жизнь превращается в какой-то сумасшедший галоп, и кажется тебе, что если ты и делал когда-либо что-нибудь старательно, обдуманно и спокойно, то разве что в самом раннем детстве, когда шмыгал носом, сопел, ковырялся в ухе, строгал палочку или вылепливал хатку из мокрого песка.
— Ну, я с вами не согласен, — решительно возразил Бузина. — Вы так много сделали!
— А вот поживете еще двадцать или пятнадцать лет, которые нас с вами разделяют, и убедитесь! — почти шаловливо хлопнул по столу профессор. — Но мы заговорились. Вы что-то хотели мне сказать. Прошу вас.
— Речь идет об очень важном… — Бузина не мог подобрать слов. — Я хотел с вами посоветоваться, Гордей Всеволодович, как со старшим товарищем, которого я ценю и уважаю… Ваш авторитет…
— Не нужно об этом, — остановил его профессор. — Лучше о деле.
— Видите ли, это такой деликатный вопрос… Речь идет о… как их… о мозаиках…
— Очевидно, об альбоме наших киевских мозаик? — быстро добавил профессор, которому сразу в речи Бузины послышалось что-то от того молодого руководителя, с которым он недавно имел беседу.
— Да, да, — обрадовался Бузина, — именно о нашем альбоме. Это необыкновенная ценность, о которой люди должны знать. Не издать такой альбом было бы преступлением.
— Да, это было бы преступлением, — согласился профессор.
— Что бы о нас говорили наши потомки?
— В самом деле, они сказали бы что-нибудь очень злое.
— Поэтому мы должны приложить все усилия, чтобы он был издан.
— Насколько мне известно, никаких усилий не требуется, — спокойно промолвил профессор, — альбом уже отпечатан, и весь тираж лежит в типографии.
— Да, но… — Бузина запнулся, однако сразу же, наклонившись вперед через поддерживаемый резным мавром подлокотник к Отаве, горячо зашептал: Но ведь там стоит фамилия Паливоды…
— Ну и что? — Отава сделал вид, что ничего не знает.
— Но ведь он враг народа.
— Не знаю, как можно заниматься древнерусскими мозаиками и быть врагом народа. Для меня это — непостижимо!
— Враги коварны!
— Согласен с вами. Но при чем здесь профессор Паливода? Это честный ученый.
— С фамилией Паливоды альбом выйти не может.
— Так что же я могу поделать? — Профессор встал точно так же, как в кабинете молодого руководителя. Но Бузина продолжал сидеть в венецианском кресле. Небрежно барабаня пальцами по животу дубового фавна, наверняка зная, что профессор отсюда не убежит, как убежал из учреждения, да и зачем он должен был бежать из собственного дома?
— Мне предложили поставить свою фамилию под предисловием, — скромно молвил Бузина.
— Вам?
— Чтобы сберечь мысли профессора Паливоды.
— Но ведь это же не ваши мысли, а профессора Паливоды!
— Имя ничего не значит. Для человечества главное — ценность. Авторством никто никогда не интересуется. Разве не все равно, кто изобрел колесо?
— Хорошо. Предположим, что я разделяю ваш цинизм. Но ведь профессор Паливода — враг народа!