Обучение швейному делу в XVIII веке стало точкой слияния педагогического дискурса с непосредственным опытом юных мастериц, научившихся разбираться в мире вещей. Девочек начинали учить азам шитья с пяти лет, поощряя ручной труд с раннего возраста[120]. Архивные источники подтверждают, что малышки сами участвовали в создании миниатюрных нарядов для своих кукол и становились потребительницами сделанных, а не только купленных вещей. Уже в 1770 году дочь глостерширского джентльмена Энн Хикс одевала свою куклу в богатое парчовое платье[121]. То же самое подтверждается и источниками XIX века. Мисс Бетси Натт в письме к своей подруге Матильде Босуорт, дочери деревенского викария, пишет, что занималась своей куклой и сделала ей «такое милое платьице и юбочку»[122]. Точно так же в 1830 году семилетняя Каролина Пеннант, родственница натуралиста Томаса Пеннанта, писала своей бабушке, что была рада «сделать своей кукле первый носовой платочек»[123].
В иных примерах дошедших до нас кукольных платьев мы видим ошибки в крое. Это может служить доказательством того, что пошив кукольной одежды служил обучением портняжному мастерству и развивал умение разбираться в мире вещей на практике. Для примера возьмем шелковую кукольную мантилью, также из коллекции Музея Лондона, в целом сделанную на довольно высоком уровне[124]. Почти все детали изделия выкроены в технике, которую применяют для полноразмерной одежды. Правый рукав выкроен правильно, по косой, с тем чтобы он облегал предплечье и создавал объем на плече. Однако левый рукав выкроен под неправильным углом: не то чтобы ровно, но и не по косой, как нужно было бы для создания симметричного эффекта. Возможно, наряд просто кроился из очень небольшого куска ткани. Однако на кукле этот огрех должен был быть заметен. Ведь даже на просто хранящейся в музее мантилье видно, что ткань легла неправильно. Маловероятно, чтобы платье с таким явным дефектом было куплено: скорее всего, его сделали дома. Такое совмещение покупки фабричных кукол с обучением шитью одежды снимает противоречие в отношении Эджуорт к игрушкам и куклам. С одной стороны, покупная кукла способствовала интересу к новым и модным товарам. С другой, забота о кукле и пошив новой одежды требовали практических умений, ребенок все больше постигал материальный мир и получал представление о ценности предметов вне зависимости от их стоимости.
Среди самодельных игрушек, сдерживавших потребительство и воспитывавших умение разбираться в материальном мире, были не только кукольные наряды. Дети делали своих собственных бумажных кукол и собственные книги-игрушки с поучительными рассказами, наподобие популярных изданий С. и Дж. Фаллеров. В 1832 году Энн Сандерс Уилсон смастерила для героини своего сочинения шестнадцать разных костюмов. Они были нарисованы акварелью и вырезаны из картона. В ее «Истории мисс Уайлдфайр» рассказывалось о помешанной на моде девочке, которая впадает в нищету после смерти своего отца[125]. Она вынуждена зарабатывать на жизнь кружевницей, но спасается браком и квакерством. «История мисс Уайлдфайр» поразительно похожа на изданную для продажи книгу Фаллеров «Историю маленькой Фанни». Это подражание неопровержимо свидетельствует, что подобные поучительные истории оказывали влияние на читателей. Однако эта история и шедшие к ней в комплекте куклы никогда не были детскими игрушками. В посвящении Уилсон написано, что это подарок ее сестре Мэри, которой на то время был двадцать один год. Куклы артикулировали уже полученные знания и делались с полным пониманием хорошо знакомого литературного жанра. По сути, они были продолжением классического и домашнего образования юных леди и доказательством влияния книжек Фаллеров.
Непосредственное вовлечение в финансовые подсчеты и знакомство с миром вещей стали главным дидактическим инструментом для воспитания ребенка-потребителя в XVIII веке. Соблазнительный мир товаров, который в ту эпоху расширялся со всевозрастающей скоростью, нес в себе угрозу морального разложения, падения качества и финансового краха. Для авторов-педагогов, вроде Локка и Эджуорт, было крайне важно вооружить детей против очарования торгового мира. А издатели книг, Ньюбери и Фаллеры, получали коммерческую выгоду от продажи подобных книг. Различные пособия по воспитанию у детей финансовой грамотности и рационального потребления не всегда были одинаково успешны в применении. И все же педагогическая литература, как и практика пошива кукольной одежды, в первую очередь объясняла детям, из чего и как сделаны вещи. Это целенаправленное развитие знаний ребенка о вещах и товарах путем их создания и разрушения должно было воспитать сдержанность в покупках и понимание ценности вещей.
Ариана Феннето2. ПЕРЕХОДНЫЕ ПАНДОРЫКУКЛЫ И «ДОЛГИЙ» XVIII ВЕК
В XVIII веке на свет появилась особая материальная культура, предназначенная для детей: одежда, игрушки и литература[126]. В зарождающейся материальной культуре детства отдельное место занимали куклы. Но несмотря на то, что куклы продавались как детский товар, взрослые все равно использовали их в различных внеигровых контекстах[127]. Особенно это касается кукол-манекенов, также называемых пандорами[128], которых предприниматели и торговцы (обоих полов) использовали для рекламы. Кроме того, совершенно взрослая женщина могла иметь большой, искусно сделанный кукольный домик, который на деле был шкафом-кабинетом[129]. И наоборот, детские игрушки часто играли образовательную роль. Куклы не стали исключением: их тоже приобщили к обучению девочек необходимым для женщины правилам и манерам.
Историки культуры, как правило, видят в куклах и кукольных домиках средства дисциплины. Кукла и кукольный домик трактуются как инструменты укрепления патриархальной структуры общества, которая предписывала женщинам заниматься домом и сводила круг женских занятий к материнству, украшениям и одежде[130]. В рамках этого нарратива куклы выступают педагогическими или даже дисциплинарными инструментами, предписывающими девочкам нормы женственности. Хотя из различных источников XVIII века нам известно о важной роли кукол в подготовке к взрослению, стоит помнить, что девочки обладали свободой действия и не всегда покорялись воспитательному рвению педагогов, моралистов и изготовителей кукол. Стоит отказаться от упрощенческого взгляда на кукол как на орудие консервативной идеологии, помогающее поддерживать порядок и дисциплину, и рассмотреть их как «спорные артефакты», точки противостояний взрослых производителей и юных потребительниц. Неважно, какую педагогическую нагрузку несла на себе кукла: девочки всегда могли воспротивиться предписаниям взрослых и по-своему определить ее значение в игре[131].
Теория игры возникла в начале 1950-х годов и развивалась под влиянием разнообразных дисциплин: детской психологии, антропологии и социологии. Йохан Хёйзинга, Роже Кайуа и Дональд Винникотт предложили различные теоретические подходы к размышлению об игре, трактуя ее как «свободную деятельность» (в отличие от рутинных дел) или как подражание, а также исследуя игру через понятие переходного объекта — когда игрушка заменяет ребенку отсутствующую маму и таким образом приносит успокоение вместе с некоторой самостоятельностью[132]. Но историки игр и кукол редко используют эти концепции в своих исследованиях.
В этой статье я намереваюсь пересмотреть роль куклы (важной составляющей материальной культуры, которая долгое время не представляла академического интереса) в контексте английской культуры XVIII века. В своем исследовании я анализирую артефакты, литературные источники и архивные материалы, опираясь на критические понятия теоретиков игры. Кайуа, отсылая к концепции Хёйзинги, определяет игру как свободную, непродуктивную, не заинтересованную в результате деятельность, которая осуществляется в отдельном пространстве, подчиняется правилам и связана с переживанием иной реальности[133]. Этот аналитический инструментарий в применении к английским куклам XVIII века позволяет увидеть, что, несмотря на возложенную на куклу миссию установления порядка (ludus), она всегда открывала возможность для хаоса (paideia). Хотя моя статья по большей части основывается на британских источниках, я также привлекаю материалы из истории других стран Европы, в частности Германии и Нидерландов (где, как считается, началось производство кукол). Таким образом, британский контекст будет представлен как частный случай общеевропейского явления[134]. Несмотря на все попытки заставить кукол служить педагогическим целям — и в Великобритании, и в других странах, — девочки в своей игре присваивали их, противостоя намерениям взрослых. В ходе исследования будет показано, что промежуточное положение куклы (ее спорное место между детьми и взрослыми, на полпути от полезного действия к непродуктивной игре, и в то же время ее задача воспитать из девочки достойную женщину) превратило ее в «переходный объект», который вместо того, чтобы дисциплинировать девочек, наделял их силой. В каком-то смысле эта статья продолжает сложившуюся исследовательскую традицию рассматривать материальную кул