[418]. Даже производственной прессе пришлось иметь дело с Кете Крузе, хотя они выставили ее дилетанткой[419].
В любом случае, показать свое рабочее место лишь нескольким жителям Германской империи, «одному проценту» всего населения — это еще не бизнес-стратегия. Широкое производство реформированных кукол Крузе развернула благодаря массовой выставке, основному символу потребительской культуры XIX века. Благодаря огромной выставке, на которую шли сотни тысяч людей в столице, женские роли и игрушки оставались в фокусе внимания. На выставке «Женская жизнь и призвание» (Die Frau im Leben und Beruf), проходившей в Берлине с февраля по март 1912 года, провозглашалось, что «отныне нужно ценить не только тот женский труд, который осуществляется под руководством мужчин»[420]. Выставку организовала глава движения немецких женщин среднего класса Хедвиг Хейл. Ее посетили императрица, несколько немецких женщин-профессоров, глава Федерации женских союзов Гертруда Боймер. Выставка провозглашала, что женщины — важные деятели культуры, занятые в сугубо женской сфере. Среди знаменитостей, пришедших на выставку, была королева Румынии, царица Болгарии, множество немецких принцесс, герцогиней и аристократок. Там побывали представители политической и военной элиты: супруги Бетман-Гольвег, фон Тирпиц, Дельбрюк, Ратенау, фон Сюдов и фон Бюлов. Выставка открыто требовала больше прав для женщин, но без радикализма и с акцентом на особые женские качества матерей и жен. Организаторы утверждали: «по нашему мнению, настало время показать, что женщины, работая в доме, в поле и воспитывая детей, своими усилиями достигли уровня профессионализма [Beruf]… и теперь они вносят свой весомый вклад в благосостояние нации [Volkswohlfahrt]». Выставка требовала внимания к роли женщины и признания этой роли, но она воплотила в себе не протест против политической системы Германии, а торжество ценностей среднего класса[421].
В представленной на выставке модели детской комнаты находилось много художественных игрушек. В программке утверждалось, что «женщина, работая в доме и в детской [Kinderstube], естественным образом находится в близких отношениях с игровыми привычками детей». И потому неудивительно, что «художественно одаренные женщины привнесли в мир ребенка множество удивительных вещей… среди которых куклы Марион Каулитц и Кете Крузе»[422]. В благожелательном репортаже газеты Berliner Morgenpost говорилось, что «женщины облагородили культуру своей любовью», но их вклад невозможно ясно выразить ни с помощью мысли, ни с помощью технологий. «Они стали создательницами и домашними педагогами нового поколения» и поэтому заслуживают титулов «гражданок» и «служительниц общему благу»[423]. И хотя сами по себе реформированные игрушки занимали на ярмарке лишь небольшой уголок, идеи, вдохнувшие в них жизнь, по меньшей мере привлекли внимание широкой публики среднего класса[424].
Положительный отклик прессы изменил ситуацию на рынке, но не так, как надеялась Крузе. Некоторые ловкие предприниматели умудрились наладить массовое производство харáктерных кукол, продавая их под видом художественных, не фабричных игрушек. Искушенные представители игрушечной индустрии увидели в реформированных куклах новый шанс для зарабатывания денег. Они обновили эстетику куклы, но сохранили связь с традиционными представлениями о мире девочки и домашнем хозяйстве, свойственными куклам XIX века. Другими словами, они совместили эстетическую реформу и общепринятые гендерные представления. Это свидетельствует об удивительной способности потребительской культуры допускать проникновение субверсивного дискурса, а затем стремительно включать его в общепринятый. Все закончилось тем, что авторитетные изготовители игрушек постепенно поглотили куклы Крузе и сделали их полностью частью своих линеек.
Ни Крузе, ни Каулитц не получали патентов на свой дизайн, тем самым оставив двери открытыми для более предприимчивых фабрикантов. В 1909 году журнал Rundschau über Spielwaren, специализирующийся на детских игрушках, напечатал статью об историческом развитии куклы. Первым пунктом говорилось: «Сегодня кукла, пережившая в последнее время значительные преобразования, является маленьким произведением искусства». Таким образом, журнал Rundschau не только не видел в реформированных куклах угрозы, он считал их просто новейшей стадией развития этой игрушки, перспективой новых рынков сбыта и больших денег. В контексте международной ситуации, с сокращением экспорта из-за растущих цен на сырье, забастовок и экономического спада, «немецкая кукольная промышленность сохраняет свои главенствующие позиции [благодаря постоянным инновациям] и гарантирует, что скоро во всем мире не будет такого места, где не покупают немецких кукол»[425]. Берлинский журналист Эрик Вульф, писавший о промышленности, признавал, что фабричное производство харáктерных кукол открывает перед фабрикантами заманчивые перспективы: присвоить тот вызов домашнему хозяйству, который был брошен Крузе и Каулитц, и включить его в существующий дискурс внешнего правдоподобия. В результате получилось, что «больше половины, но меньше трех четвертей всех немецких кукол — это „улучшенные“ харáктерные куклы. У них настоящие волосы, улыбающиеся рты и закрывающиеся глазки. Остальную часть производства занимают фабричные куклы старого образца. [Старые куклы] явно и неявно выиграли. Очевидно, что женщины хотят покупать красивых кукол… как и дети». Как писали в журнале, немецким покупателям нравятся некоторые черты реформированных кукол, например, индивидуализированные лица, но в то же время они по-прежнему предпочитают закрывающиеся глазки и подвижные сочленения традиционных моделей[426].
Свой патент на изготовление кукол Крузе продала тюрингской компании Kämmer & Reinhardt за очень небольшую сумму. Пока она тратила деньги на обустройство мастерской, эта компания начала массовое производство харáктерных кукол, но при этом добавила им волосы и глаза, которые могли открываться и закрываться. От этого очевидного потворства покупательскому вкусу широких масс Крузе пришла в ярость. Она не хотела иметь ничего общего с массовым производством и была против изменений в своем изначальном дизайне[427]. Но поскольку художница передала права на свою продукцию компании Kämmer & Reinhardt, то поделать с этим ничего не могла. Оказалось, что она имеет право продавать своих кукол только в США, в то время как авторитетная немецкая фирма представила на местном рынке гибридную харáктерную куклу. В экономическом журнале Rundschau было написано, что «несмотря на все эти новые идеи [Крузе и Каулитц] никто бы не заметил реформированных кукол, если бы не Kämmer & Reinhardt. Стоит отметить, какую службу они сослужили всем нам — используя свой деловой опыт и знания промышленного производства, они придали всем этим новым идеям [коммерческую] стоимость». Сначала компания пыталась продавать «шестинедельных» харáктерных пупсов с простыми лицами и индивидуальными именами вроде Ганса, Греты, Петера и Мари. Однако это не принесло успеха. Тогда фирма отказалась от имен и младенческого облика и вернула куклам фарфоровые головы с настоящими волосами и закрывающимися глазками[428].
Итак, подробное исследование игрушек как объектов материальной культуры показывает, что все не так однозначно, как предполагал Лео Богарт. Дети вовсе не обязательно играют с куклами так, как придумали взрослые, и поэтому на рынок иногда проникают субверсивные ценности и идеи. К этим выводам мы пришли на основе анализа ситуации в Германской империи столетней давности, но если приложить их к современным исследованиям нашего общества, то мы получим удивительные и знаменательные открытия. Полевые исследования афроамериканских детей 1990-х годов, проведенные Элизабет Чин в городе Нью-Хейвен, выявили, что эти дети на редкость хорошо понимают, как незавидно их социально-экономическое положение. У них были обнаружены следующие покупательские склонности: они брали белокожих кукол и вручную переделывали, придавая им этнические черты, более близкие местным. С одной стороны, подобная практика может говорить о том, что дети таким образом наделяли категорию расы материальной конкретностью. Но Чин считает, что скорее это попытка сделать независимое социальное заявление с помощью потребительской культуры. Аналогичным образом и литературовед Энн Дюсиль в своей работе о мультиэтничности куклы Барби показывает, как движение за гражданские права, наряду с ростом потребительской группы темнокожих представителей среднего класса, создали на рынке новый спрос, на который ответили фабриканты. Один из самых ярких примеров этого явления — игрушки Shindana Toys. В 1960-е годы офис этой фирмы был расположен в Южном Централе Лос-Анджелеса[429]. Куклы Shindana, представлявшие разные национальности, были предназначены для афроамериканских покупателей. Но компания стремилась не просто занять нишу на рынке. Наделяя своих кукол африканскими именами и якобы аутентичными чертами, руководство фирмы хотело пробудить самосознание своей аудитории и способствовать развитию национального диалога по расовому вопросу. Как отмечала Дюсиль и другие ученые, успех этого альтернативного рынка в 1990-е годы подтолкнул фирму Mattel к созданию темнокожей куклы Барби по имени Шани. Риторика расовой инклюзивности у мейнстримных производителей игрушек вызывает глубокие сомнения у Энн Дюсиль. Но, как и в случае с харáктерными куклами в Германской империи, смелый поступок Shindana изменил ситуацию на рынке. Не стоит недооценивать крупных фабрикантов, способных поглотить и присвоить любой вызов, брошенный их продукции, вместе с соответствующими ценностями. Но это исследование материальной и потребительской культуры детства может помочь нам, гражданам, понять, как эффективнее бороться за те игрушки, которые мы хотим видеть в руках наших дочерей и сыновей