[596]. И хотя до нас дошло крайне мало первоисточников, мы также можем предположить, что немецким девочкам XIX века могли не нравиться Puppenküchen и связанные с ними гендерные установки. Историк Мириам Форман-Бруннел в своем передовом исследовании кукол описывает, как часто девочки сопротивлялись гендерным предписаниям (материнство, домашнее хозяйство), заложенным в игре с куклой. В ответ на это они могли обращаться со своими куклами враждебно или жестоко[597]. А если учесть, что типичным персонажем немецких романов для девочек в эпоху fin de siècle был мальчишка-сорванец, сопротивляющийся женским правилам приличий (выдуманный, но основанный на реальности персонаж), то несложно представить, что и некоторые немецкие девочки, подобно своим американским и английским сверстницам, были враждебно настроены по отношению к игрушечным кухням[598].
С другой стороны, также возможно, что многим немецким девочкам кукольные кухни пришлись по душе. Сложилась устойчивая традиция передачи детских кухонь от матери к дочери: к XIX веку это было уже вполне распространенной практикой[599]. Скорее всего, мамы хотели, чтобы их дочери радовались тем же игрушкам, что и они в своем детстве, и старались оградить их от тех игр, которые были им в свое время ненавистны. И все же многие матери, без сомнения, чувствовали, что в девочках нужно развивать социально ожидаемую женственность, и делать это нужно с помощью общепринятых игрушек, таких как Puppenküchen. Возможно, некоторые из них пытались навязать дочерям игрушки, которые хоть и не могли научить практике ведения хозяйства, однако способствовали укреплению традиционных гендерных ролей.
Чтобы разобраться, как использовались и какими смыслами наделялись игрушечные кухни, будет полезным применить формальный анализ. Большинство дошедших до нас кухонь представляют собой вариации стандартной формы: одна комната уменьшенного масштаба, без фасада и крыши и с таким внутренним устройством, которое позволяло легко использовать и беспрепятственно разглядывать все миниатюрное наполнение. У некоторых кухонь могла быть крыша или кладовая сбоку, но до 1890-х годов такие кухни были исключениями[600].
У нюрнбергской кухни XVIII–XIX веков по центру задней стенки, прямо под вытяжным шкафом, обычно находился очаг. Он представлял собой каменную плиту, на которой на удобной высоте можно было одновременно готовить несколько блюд. Миниатюрная копия очага была сделана из дерева и, конечно, не годилась для открытого огня, но обычно в ней все-таки тлело пламя — нарисованное краской. Иногда варочная панель помещалась в заднем углу, но чаще всего она находилась по центру задней стенки, тем самым являя собой главный визуальный акцент всей кухни. По бокам от очага были шкафчики и полки с выставленными на обозрение горшками, сковородками и прочей утварью, расставленной так, что посуда справа не то чтобы симметрично отражала посуду слева, но соответствовала ей. Доски, на которых крепились полки, часто имели изящные декоративные изгибы, с тонко прорисованными полосками, на манер немецкой крестьянской мебели. Первые кухни были, как правило, выкрашены в бежевый или розовый цвет, но могли быть и темно-зелеными или голубыми[601]. На полу обычно лежала черно-красная или черно-белая плитка[602]. Часто посуды в коллекции было больше, чем помещалось на кухню, и кухонная утварь стояла на всех полках, свисала со всех стен и занимала почти весь пол.
К середине XIX века «каменные» печи на миниатюрных кухнях уступили место металлическим плиткам меньшего размера, как и в настоящих домах. Но в остальном кукольные кухни той эпохи были такими, как описано выше. Эти новые металлические печи не были встроенными и поэтому не всегда находились в центре кухни. Кроме того, в игрушечных кухнях, поначалу грубых и простых, постепенно стал появляться изящный декор, изысканная деревянная отделка, печатные орнаменты или узорчатые обои. Открытый фасад кухни часто обрамляли декоративные пилястры[603].
К концу XIX века игрушечные кухни по-прежнему отражали тенденции полноразмерных интерьеров. Так было, к примеру, в случае с «гигиеническими» новшествами. Когда люди узнали о том, что болезни распространяются посредством микробов, поддержание чистоты в доме стало медицинским предписанием. Стали популярными полностью белые кухни, потому что в них хороша была заметна грязь, содержащая микробы. По белой кухне легко было понять, что ей требуется хорошая уборка. Все поверхности стало принято покрывать белой плиткой или глянцевой белой краской, а горшки и сковородки, которые раньше выставляли на обозрение, теперь закрыли в шкаф, чтобы они оставались чистыми[604]. Изготовители игрушек имитировали керамическую плитку с помощью обоев — с годами они пожелтели и уже не производят прежнего впечатления[605]. Однако в игрушечных кухнях нашли отражение не только изменения представлений о гигиене, но и другие новшества в дизайне. В деревянном обрамлении стали появляться завитки в стиле ар-нуво и геометрический орнамент «Венских мастерских», а выкрашенная в единый цвет стена могла венчаться обойным растительным фризом «Искусств и ремесел».
Историки игрушки традиционно утверждают, что нюрнбергские кухни задумывались, чтобы воспитать из девочек хороших матерей и жен. Эта прямолинейная и, в общем, самоочевидная интерпретация нуждается в прояснении в свете особых свойств миниатюры. Даже если игрушечные кухни и совпадали с традиционным гендерным распределением ролей, все же они были инструментом вдохновения, а не поучения. Кухни не предоставляли практических уроков по ведению хозяйства и готовке. Вместо этого нюрнбергские кухни, используя особую притягательность миниатюры, показывали девочкам, что в рутинных заботах (которые можно даже назвать тяжелым трудом) есть что-то увлекательное и что их было бы очень интересно освоить[606]. Это едва уловимое различие между практическим руководством и подготовкой к будущей роли и призванию в целом свойственно ситуации, сложившейся в XIX веке в США. Как отмечал историк искусства Гэри Кросс, «в игрушках отразилось традиционное распределение профессий и связанных с ними инструментов. Но это происходило без осознанного желания „научить“ ребенка». Это наблюдение исследователя справедливо и по отношению к нюрнбергским кухням XIX века[607].
Конечно, из Германии до нас дошло множество источников, подтверждающих образовательное влияние кукольных домиков на восприимчивых детей. Одним из примеров может служить ныне утраченный домик нюрнбергской вдовы Анны Кёферлин. В 1631 году она выставила свой кукольный домик на обозрение широкой публики, взымая при этом небольшую плату за вход. Сохранились рекламные плакаты Кёферлин, на которых расхваливается домик, начиненный всем необходимым для процветания бюргерского хозяйства. Кёферлин ясно высказывается в том смысле, что домик послужит примером правильного ведения хозяйства. В объявлении говорилось: «чтобы научить молодежь… дорогие дети, смотрите на все хорошенько, как все хорошо устроено; это сослужит вам службу»[608]. В 1765 году Пауль фон Штаттен-младший в «Истории города Аугсбурга» (Geschichte der Stadt Augsburg) высказывается по поводу обычаев предыдущего столетия и отмечает, что «касательно обучения юных девиц я хочу обратиться к тем игрушкам, которыми они играют, пока не выйдут замуж, а именно к кукольным домикам»[609].
На протяжении XIX века интеллектуалы, педагоги и фабриканты считали само собой разумеющимся, что игрушки воспитывают детей. Однако шли дискуссии о том, какова должна быть их истинная суть и применение. В 1886 году в профессиональной газете «Руководство по игрушечной промышленности и связанным с ней отраслям» (Wegweiser für die Spielwarenindustrie und verwandte Branche) утверждалось, что «никто в наше время не считает игрушку бессмысленной вещью… мы признаем, что игра и игрушки обладают подлинной образовательной ценностью». В 1904 году историк искусства Пауль Гильдебрандт в книге «Игрушка и жизнь ребенка» (Das Spielzeug im Leben des Kindes) призывал девочек учиться готовке и гостеприимству, тренируясь на игрушечной кухне, которая должна быть полностью укомплектованной и как можно больше походить на реальную кухню[610]. Другой точки зрения придерживались авангардные критики, вроде Фердинанда Авенариуса и Йозефа Августа Люкса. Вдохновившись теорией пионера в области детских садов Фридриха Фрёбеля, они полагали, что детально проработанные игрушки тормозят развитие детского воображения. Они призывали к созданию абстрактных или по крайней мере сильно стилизованных игрушек вместо точных копий реальных вещей. И хотя их аргументам уделялось довольно много внимания в журналах, посвященных игрушечной торговле и адресованных высококультурным кругам, тем не менее вряд ли они имели какое-либо влияние на сущность или стиль кукольных кухонь[611]. Несмотря на общественную дискуссию, большинство немецких экспертов стояли на том, что игрушки помогают детям вырасти хорошими взрослыми, поощряя развитие мышления и обеспечивая знаниями в соответствии с гендером. Многие родители и игрушечные мастера просто заранее предполагали, что девочки предпочтут эти «гендерные» игрушки. С общепринятой «дидактической» интерпретацией кухонь, которую предложила Джейкобс в «Истории кукольных домиков», согласуется отношение немцев к «образовательным» игрушкам. Историк искусства Дэвид Хэмлин обращает внимание, что многие немецкие игрушки того времени позиционировались как воспитательные — хотя на деле едва ли могли многое поведать о том предмете, которому якобы учили. Торговцы хотели продать свой товар и верить, что этим оказывают обществу ценную услугу, а родители в свою очередь хотели порадовать своих детей и верить, что тем самым воспитывают их. Взрослые заключили негласный коллективный договор о том, что покуда игрушки касаются общественно одобренных тем и поведения, никто не будет слишком уж присматриваться, действительно ли они учат детей чему-то важному