Эта кукла относится к началу XIX века и разительно отличается от игрушек со стереотипными «африканскими» чертами, которых стали выпускать после 1900 года. В том же музее находится несколько образцов Negerpuppen конца XIX и начала XX века, которых явно старались сделать похожими на «настоящих» африканских младенцев. Большинство этих кукол в запасниках музея сохранилось без одежды. Но не исключено, что они продавались с одеждой от изготовителя или дети одевали их согласно своему вкусу и воображению.
Один фарфоровый пупс, выпущенный фабрикой Heubach-Köppelsdorf около 1920 года (ил. 12.2), является ярко выраженным примером куклы с подчеркнуто «африканскими» чертами лица и знаками культурной принадлежности. Кукла одета в цветной красно-белый костюмчик с глубоким вырезом, в ушах серьги в виде колец (Kreolen), разноцветное ожерелье. Широкие, подкрашенные губы пупса, очевидно, должны были подкрепить расовый стереотип о внешности и сомнительной нравственной репутации африканских женщин.
Однако финансовые издержки не дали изготовителям кукол зайти слишком далеко в своих попытках превратить расовые различия в товар. Из соображений минимизации затрат тела и головы «африканских» пупсов были идентичны тем же частям тела выпускавшихся в то время белых пупсов. Единственное, что менялось в производственном процессе, — это цвет фарфора или целлулоида, который из белого становился черным, форма же оставалось прежней[704]. Был еще один вид пупсов, который тоже часто выпускался не только из белой, но и из черной резины[705]: так называемые пупсы для ванны, Badepuppen, маленькие голые куколки, которые могли плавать в ванне и были в ходу во второй половине XIX века.
Что касается США XIX и XX веков, то историк Робин Бернштейн обнаружил, что это время было отмечено ясно прочитываемой традицией «жестокой и уничижающей игры с черными куклами». Но про то, как играли со своими Negerpuppen дети Германской империи, мы знаем очень мало. Разумеется, два эти общества представляли собой два совершенно различных исторических контекста для игры с черными куклами. Значительную часть населения США составляли африканские рабы, а после Гражданской войны — бывшие рабы. Поэтому игра с голливогом была связана там со «спорами о гражданстве, индивидуальности и памяти о рабстве»[706]. Однако Германская империя никогда не была рабовладельческой страной. Во всей Германии можно было насчитать не более тысячи африканцев, даже несмотря на то, что их численность возросла после захвата колоний[707]. Немецкие дети за пределами больших городов едва ли видели в своей жизни одного человека африканского происхождения.
И все же африканцев, хотя в Германской империи их было относительно мало, объективировали и рассматривали сквозь призму расистских убеждений, жалели или ненавидели за их якобы странные обычаи. Как утверждают филологи, немецкая детская литература о колониях была «по своей сути военной литературой, скрывающейся под видом приключенческих историй» о том, что нужно победить и цивилизовать «отвратительных» африканцев[708]. И до, и после объединения германских земель среди немцев были очень популярны переводные истории о рабах, Sklavengeschichte. К примеру, «Хижина дяди Тома», классический роман Гарриет Бичер-Стоу, направленный против рабовладения, был переведен на немецкий сразу после выхода в 1851 году. В эпоху правления Вильгельма появилось множество изданий «Хижины дяди Тома» в пересказе для детей[709].
Но из дискурса, сформировавшего кукол Negerpuppen, мало что можно заключить о том, как именно дети играли с куклами. Чтобы пролить свет на то, как дети обращались со своими куклами, мы прибегнем к двум цитатам из письменного источника, датируемого приблизительно 1900 годом. Когда герцог Фридрих Вильгельм Мекленбург-Шверинский (1871–1897) был ребенком, он особенно любил одну игрушку «за то, что ее можно было брать с собой в ванну, — маленького пупса Negerpuppe, сделанного из резины, по имени Мулле». Странное имя, которое вслед за мальчиком подхватили его братья и сестры[710]. Тема чернокожей куклы, которая стала любимой игрушкой, повторяется и в автобиографии психоаналитика Карен Хорни (1885–1952), американки немецкого происхождения. Она вспоминает канун Рождества 1900 года в семейном дом в Бланкенезе, рядом с Гамбургом: «И вдобавок к тебе, дорогой дневник, я обнаружила еще и негритенка (куклу), которого так хотела. Мне снова хочется играть в куклы, хотя я уже пятнадцатилетняя девушка»[711].
В источниках нет ни слова о том, усиливала ли игра с чернокожими куклами расовые предрассудки и колониалистское мировоззрение или же, наоборот, подрывала их. И все же тот факт, что дети сами предпочитали чернокожих кукол, может говорить о некотором противоречии между идеологическими предписаниями взрослых и тем, как на самом деле дети играли с куклой. Ожидания взрослых основывались на существовавшем в то время дискурсе научного расизма, который не позволял открыто проявлять симпатию или даже любовь к чернокожей кукле. С другой стороны, возможно, что в воспоминаниях детей о своих любимых игрушках Negerpuppen отразилось весьма покровительственное отношение к кукле, и если даже любопытство, то расистское. А это, в свою очередь, абсолютно соответствовало идеологии научного расизма. Возникает вопрос, была ли у любимой игрушки герцога Мекленбург-Шверинского хоть какая-то функция, кроме воплощения дегуманизирующих стереотипов об африканцах. Несмотря на ожидания родителей, изготовителей и продавцов, полагавших, что дети должны обходиться с этими куклами уничижительно, у кукол оказались более сложные функции, чем служить инструментом расового внушения.
Под влиянием колониализма и империализма появился еще один вид коммерческих игрушек, который позволил изготовителям нажиться на так называемом немецком «месте под солнцем»[712]. С помощью миниатюрных копий универсальных магазинов колониальных товаров (Kolonialwarenläden) дети должны были разыгрывать сценки покупки товаров, привезенных из колоний. Нарратив, скрытый в игрушечных магазинчиках Kolonialwarenläden, состоял в том, что немецкая изобретательность превратила природу и хаос Африки в рыночный товар. Подобный же месседж о германской мощи и африканской беспорядочности был заключен и в поощрительных торговых карточках[713], которые дети часто коллекционировали. Когда в 1904–1907 годах в ответ на восстание против германского империалистического правления народов гереро и нама началась военная кампания, в которой участвовали несколько тысяч германских волонтеров, фирма Liebig, выпускавшая мясной фарш, быстро переделала рисунки на своих карточках и напечатала нарисованные от руки сцены войны в Африке[714].
Также и детские книжки продвигали колониальный проект Германии с помощью намеков или прямых отсылок. Авторы этих книг не оставляли детям никакого сомнения в том, что «африканцы» остро нуждаются в руководящей силе германской культуры, цивилизации — того, что немцы называли Kultur, — и научного прогресса. К примеру, в популярной серии карикатурных плакатов Münchener Bilderbogen, печатавшейся в 1891 году в Мюнхене фирмой Braun and Schneider, вышел плакат под названием Knecht Ruprecht in Kamerun («Кнехт Рупрехт в Камеруне»[715]). На двенадцати картинках изображалась встреча Кнехта Рупрехта с несколькими маленькими камерунскими людоедами, которые разорвали книжки и разбили немецких кукол и лошадок. Приведенные рядом стихи объясняли детям Германии, что камерунцы, должно быть, не знали, что еще можно сделать с привезенными из Европы игрушками, если их нельзя съесть. История опиралась на глубоко укорененный стереотип о том, что африканцы ужасны и инфантильны. В ней удивительнейшим образом соединялись наставления и расистские фантазии[716]. Приведенные выше примеры игрушек, кукол и книг свидетельствует о том, что в среднестатистической немецкой детской явно или неявно присутствовал дискурс колониализма, распространявший идеи о покорении аборигенов, европейском господстве и африканском экзотизме. В зависимости от того, какие подарки выбирали родители и другие родственники, вся совокупность игрушек, доступных представителям среднего класса в Германской империи, похоже, несла на себе отпечаток той ставки, которую Германия сделала в «драке за Африку».
Следующая часть нашего исследования случая Юго-Западной Африки будет посвящена материальной культуре детства и детей в германских колониях. Мы попробуем разобраться, как именно немецкие дети принимали дары рынка, подобные тем, что рассмотрены выше, а также какие культурно-политические задачи выполняли игрушки во время контактов с местным населением. Поскольку мы обратимся к конкретному первоисточнику — воспоминаниям семьи Рорбахов — и к игрушкам, которые сформировали идентичность их детей, наше исследование затронет верхнюю прослойку среднего класса, бюрократическую верхушку общества Юго-Западной Африки.
В демографическом отношении ситуация в колониях предполагала четкие социальные и расовые различия между детьми африканцев и европейских поселенцев. По крайней мере, так было в теории. В 1912–1913 годах, после двадцати пяти лет германского правления в Юго-Западной Африке, в колонии жило 14 816 европейцев (из них 12 292 немца). При этом 9046 из них — мужчины, 2808 — женщины, 2962 — дети (или 61 % мужчин, 19 % женщин и 20 % детей). Африканцев, в свою очередь, было 140 тысяч, в основном представителей народов овамбо, гереро, нама и дамара, но об их гендерном и возрастном распределении нам известно крайне мало