МЫ РАССТАЕМСЯ С БАБУШКОЙ, ДЯДЮШКОЙ И С КАНИКУЛАМИ. Если бы не Рыжка, мы бы уехали все — у всех начинаются разные дела в городе. Но Рыжке везет: мама у нас не работает и останется хозяйничать на даче, а мы будем к ней приезжать. Впрочем, с Рыжкой нет теперь особых забот. Она приходит утром и вечером за кашкой, дает себя погладить, выловить клещей, сжует несколько яблоневых и черешневых листиков и снова исчезает в лесу — только ее и видели. Наверное, заходит даже за скалы, все дальше и дальше; когда я прихожу в лес и ищу ее в зарослях, все ее норки пустые. Конечно, я радуюсь, что она такая большая и самостоятельная, но, бывает, и грущу без нее. Я никогда бы не подумала, что лес так быстро и легко отберет у нас Рыжку. Но она не забывает нас и приходит в гости, иной раз поздно вечером, когда мы уже в доме. Вдруг раздается свист, мы подбегаем к двери и видим: на площадке стоит Рыжка и глядит на нас, прижав носик к стеклу. А потом снова исчезает, и ее нет как нет.
Пипша позаботился, чтоб нам не было грустно. Он переселился к нам со своей семейкой и расхаживает по лужайке, точно наседка с цыплятами.
Ночи уже холодные, и когда папка смотрит на реку, на него находит осеннее настроение. Карпы, дескать, ушли в глубину и клюют точно в полдень, как говорит дядюшка. Для прощания с летом папка с дядюшкой задумали большую рыбалку; говорят, что наконец-то расквитаются с рыбами.
Бабушка переживает, что Рыжке в лесу ночью холодно, а потом по привычке начинает пилить дядюшку, пока мама не скажет ей:
— Будет тебе, мама. Вы точно созданы друг для друга, тут и думать нечего. Поди найди-ка мужчину, который не курит, не пьет и мастер на все руки. И в еде совсем не привередлив.
А бабушка говорит:
— Ах, девочка, что ты понимаешь! В молодости я была, что называется, кровь с молоком, взяла от жизни свое…
Мама опять:
— Как ни верти, а у каждого своя судьба…
Когда они вот так разговаривают о жизни, рядом обязательно крутится Ивча, она все мотает на ус, ни одно словечко не ускользнет — до того ей любопытно, о чем взрослые говорят.
С тех пор как Рыжка стала самостоятельная, мне в лес не очень-то и хочется. Тут все по-другому, Рыжки нет как нет, а клещей видимо-невидимо. Утром не менее получаса уходит, пока с Рыжки клещей соберешь, а мама качает головой и говорит:
— А как же другие косули, вот бедняжки!
С тех пор как Рыжка живет в лесу, мы нередко находим на ней и отвратительных коричневых мух, похожих на пауков. Иногда они с крыльями, иногда — без. Я искала в книжке, что это за мухи, но так ничего и не нашла. Вернувшись из города, папка сказал, что один охотник объяснил ему, что эта муха называется «оленья кровососка», она мучит зверей и сосет у них кровь. Мы прогоняем мух и вытаскиваем клещей. Рыжка, какая она ни дикая, все терпит, даже то, что папка во время этой процедуры кладет ее на колени и перевертывает брюшком кверху.
Правда, Рыжка сопротивляется и сопит, но ведь на брюшке и под ножками клещей у нее всегда особенно много, так что волей-неволей приходится терпеть. Папка разговаривает с Рыжкой, гладит ее, а Рыжуля пыхтит, косится на маму, на пинцет в ее руке и, должно быть, говорит себе: «Ладно, ладно, никуда не денешься, я знаю, но уж пора бы вам покончить с этим мучением».
А иной раз на нее нападают комары и слепни, но от них Рыжка сама умеет в два счета избавиться. Подпрыгнет, встряхнется и бегом от них.
Взять ее на колени уже не так просто, я бы и не рискнула. Она ведь ужасно сильная; как начнет дергаться — ни за что не удержишь. У нее теперь все другое, даже зубы — новые, крепкие; когда она разгрызает твердые стебли, так и хрупает. Уши у нее тоже, пожалуй, выросли и удлинились. Когда Рыжка идет по высокой траве, они торчат, словно антенны.
Папка с дядюшкой наварили кастрюлю овсяных хлопьев и слепили здоровущую, с кулак, клецку, а чтобы заострились крючки, дядюшка положил их на ночь в уксус.
— Это не тесто, это просто-напросто жвачка, — сказал дядюшка и сунул мне под нос эту кучу. — Понюхай, чем это пахнет?
— Анисом, — ответила я.
— Совершенно верно, — подтвердил дядюшка. — Но там еще и немного любистока. Точно так делал когда-то мой папенька: прыгал-прыгал с камня на камень, а потом вытаскивал усача килограммов на семь.
Папка с дядюшкой укладывали все в нашу канойку, я им помогала: сети, подсачки, стульчики, четыре удочки, вилочки, дядюшкин рюкзак с запасными рыболовными снастями, которые дядюшка называет инструментом. Набралась целая лодка, а еще я принесла кастрюлю с вареными овсяными хлопьями и горшок рожков, от которых шел пар, — мама лишь минуту назад слила с них воду.
Папка сидел сзади и упирался веслом о дно, чтобы дядюшка мог сойти с мостика в лодку и не перекувырнуть ее.
— Главное, поймайте хоть карпика и какую-нибудь белую рыбину, — говорила мама. — Подустов не надо, теперь они пахнут тиной, ими уху только испортишь.
— Двух карпов положим в уху, а одного оставим на закуску, — решил дядюшка. — Шляпу, мою шляпу! Хорошо, что вспомнил, ведь без шляпы я ничего не поймаю.
Он вернулся в курятник за старой, смешно заломленной шляпой, на которой приколото перо фазана и много спортивных значков.
— Русские варят тройную уху и заедают ее вареным судаком. Судак, известное дело, хищник, — сказал папка с лодки. — Лойза, залезай!
Папка уперся веслом в дно и немного подался с лодкой назад, чтобы дядюшке удобней было войти, но дядюшка, должно быть, не понял папку или испугался чего-то: он вдруг замахал руками, поскользнулся сперва левой, потом правой ногой — казалось, он принялся выплясывать на мостике казачка. Но тут нашел равновесие и с криком «Внимание!» прыгнул в лодку прямо на кастрюли, удочки и рюкзаки. Зад лодки вместе с папкой взмыл высоко вверх, у папки свалилась шляпа, он выпустил из рук весло и грохнулся головой вниз, а за ним полетели кастрюли с овсяными хлопьями, рожки, удочки, стульчики — все содержимое лодки.
Вздыбилась большая волна, забулькала трясина, папка скрылся под водой, а кастрюля с горячими рожками ударила дядюшку по лысине, и он стал тонуть.
Дядюшка завопил, погружаясь в воду и сильно взбаламутив ил, но вот опять вынырнула его голова, и тут каноэ, у которого зад был все еще задран, перекувырнулось и жахнуло дядюшку по голове во второй раз.
Бабушка и мама с Ивчей примчались к воде, только ничего не было видно, кроме перевернутой лодки, пузырей и взбаламученного ила. Папка вынырнул посередине реки, стал отфыркиваться, как лошадь, и с ужасно перепуганным видом закричал:
— Весла, хватайте весла!
Тут, ближе к берегу, и дядюшка показался, на лысине у него была каска из ила и водяной травы. Пытаясь выбраться из тины, он топтался на месте и, шлепая руками по черной воде, звал этаким умирающим голосом:
— Мамочка, грабли, мамочка…
Бабушка, услышав, помчалась в курятник за железными граблями на длинном черенке, дядюшка сбросил с головы траву и сразу же ухватился за грабли.
Мы тащили его из воды, а это было непросто, ведь ил ужасно вязкий и какой-то синеватый, но в конце концов нам удалось дядюшку вытащить, хотя его резиновые сапоги остались под водой.
С веслами и с одним сапогом папка подплыл ко второму мостику, мы помогли ему выйти из воды, он молчал, тяжело дышал, как Рыжка после долгого бега, и у него все еще дрожал подбородок. А потом он закричал:
— Документы, документы, сплошной гуляш будет!
И, схватив грабли, помчался к мостику и стал там шарить в трясине, пока не выловил за лямку рюкзак с запасными деталями и рыболовными документами.
Бабушка стояла на стуле и поливала из лейки трясущегося дядюшку — он был в одних трусах. Дядюшка стучал зубами и тер себе икры, а на лысине у него набрякла фиолетовая шишка. Папка тоже быстро разделся, вылил из лодки воду и помчался на ней по реке за шляпами, которые двигались к плотине и, казалось, о чем-то разговаривали — так близко друг от друга они плыли.
Немного погодя на веревке сушились рыболовные билеты, удочки, катушки, а на колоде для рубки дров лежали три резиновых сапога — тот, который потерял дядюшка, пока не нашелся. Дядюшка сидел на ступеньках дачки в старом махровом халате, подпоясанном веревкой, покашливал и прижимал к шишке разрезанную луковицу. Было очень занятно, что папка с дядюшкой совсем не перебраниваются и друг друга ни в чем не упрекают. Папка прохаживался возле сушилки и глядел на рыболовные билеты, которые ему пришлось выполоскать в чистой воде, а когда он увидел, как билеты скрючиваются и листики сморщиваются, стал вздыхать и приговаривать:
— Ну и гуляш, ну и гуляш!
Вода у мостика очистилась, к берегу слетелись синицы и стали собирать рассыпанные рожки и овсяные хлопья, и повсюду была такая тишь и гладь, что казалось, вообще ничего не случилось.
Под вечер, около пяти, пришла Рыжка и задержалась до шести, кашу всю не съела, оставила немного на дне, а когда мама сполоснула миску и отправилась пропалывать розы, Рыжка пошла за ней и все время вертелась около клумбы, нюхала землю, а иногда лакомилась каким-нибудь корешком — песок так и скрипел у нее на зубах.
Ивча носила на клумбы землю из кротовых кочек, и бабушка ее хвалила.
— Ну и сильная же наша Иванка, батюшки мои! Она целое ведро кротовых кочек запросто поднимает.
Дядюшка налепил на шишку пластырь и стал мазать олифой курятник, бабушка на это просто обожает смотреть, она говорит, что даже крохотный домик требует за собой ухода, только и знай поворачивайся.
Папка пошел к маме и спросил ее, как обстоят дела с прощальной ухой.
— Думается, с лодкой вы уже попрощались. Что ни говори, это был чудесный спектакль.
— Допустим, — буркнул папка. — Не знаю только, что бы делала ты и где было бы твое достоинство, если бы летела вниз головой в трясину, да еще вдобавок тебя бы прихлопнула лодка. Не выплыви я из-под нее, кто знает, чем бы все кончилось.
Мама больше ничего не сказала, но я заметила, что у нее как-то странно дергаются губы, как всегда, когда ей хочется громко рассмеяться, а она сдерживается. Я посмотрела на папку и поняла, что он еще не вполне опомнился после этого сальто-мортале, и поэтому сказала:
— А что, если нам, мамочка, сварить суп из мясных консервов? В котелке, с картошкой и шпиком, с натертыми обжаренными овощами.
Рыжка присеменила к папке и потерлась головой о его колено. Папка погладил ее по ушам и проговорил:
— Такой суп и я бы поел.
— Тогда принесите дров, — сказала мама.
Должно быть, она хотела еще что-то добавить, но, когда увидела дядюшку, стоявшего у домика с кистью и с банкой олифы в руках, с пластырем на голове, губы у нее скривились, и она быстро начала полоть.
Папка заметил это и состроил гримасу:
— Тебе все хиханьки да хаханьки! В болоте ты бы враз перестала смеяться.
— А мне что, плакать? — спросила мама.
Дядюшка наверняка слышал их разговор, но молчал и размахивал кистью.
Я сказала Ивче, что мы пойдем вместе за дровами, но ей явно не хотелось. Она обнаружила в поленнице паутину с зеленым пауком и пыталась поймать какую-нибудь мушку, чтобы скормить ему.
— С нами и Рыжка пойдет, — заманивала я ее.
— Она все равно слушает только маму, — сказала Ивча. — А как стала ходить спать в лес, и вовсе делает что хочет.
Ивча, должно быть, потому была не в настроении, что вспомнила о школе.
— Если не пойдешь собирать дрова, не получишь супа из котелка, — пригрозила я.
— А я и не хочу никакого супа. Я вообще ничего не хочу, мне ничего не нужно. Суп — цыпки.
— Ах так? А как сварится, первая же полезешь с миской.
— Потому что я маленькая, — обрезала меня Ивча. — Захочу, сама разведу костер и сварю тебе суп. А ты иди отсюда. Чего все время ходишь вокруг меня и все выспрашиваешь, только пауков пугаешь!
С ней совсем не было сладу. Вечером она мне сказала:
— Знаешь, а Рыжка ужасно неблагодарная косуля. Это несправедливо.
— Что несправедливо?
— Мы ее вырастили и все для нее делали, а теперь, когда она большая и все умеет, она убегает в лес и приходит только за кашей.
— Ты бы хотела, чтоб она оставалась дома?
— Конечно, — ответила Ивча. — Я бы ходила с ней в школу и в магазин. Она и по лестнице умеет ходить. Я заметила это, когда она шла от реки.
— Но ведь для нее дом здесь, в лесу, — сказала я Ивче. — У нее другой родной дом, чем у нас. Только ты можешь такое выдумать — ходить с косулей в школу. Надо же!
— А ты радуешься, что она все время в лесу? Скажи мне, только не ври. Ты радуешься или нет?
— И да и нет, — ответила я по правде.
— А все-таки — да или нет? — не отставала Ивча.
— Я же ясно тебе говорю: и радуюсь и не радуюсь, — повторила я. — Но это все равно не имеет значения, вот.
Ивча задумалась.
— Знаешь, Ганка, мне кажется, Рыжка что-то слышит из леса, — сказала она чуть погодя уже совершенно другим голосом. — Она, наверное, слышит из леса какие-то звуки, которые могут слышать только косули. Лес, наверное, кричит ей: «Рыжка, иди домой, вернись к другим зверятам, будешь с ними играть!» Думаешь, это невозможно?
— Думаю, возможно, — ответила я. — А иначе почему ее так тянет в лес? У нас же она все имела, все, что душе угодно.
— Мне тоже иногда ночью кажется, что я слышу, как лес зовет. А тебе нет?
— Не знаю, — сказала я.
Ивча влезла ко мне в кровать и прижалась к моему плечу.
— Ты помнишь маленькую птичку, которую мы видели прошлой зимой, когда относили каштаны в кормушку? Ты иногда вспоминаешь ее?
— Конечно, ты же знаешь.
— Всюду было полно снегу. И такая тишина — нигде никого. А она прыгала по елочке, искала семечки и тихонько пела. Мне так было ее жалко, что она совсем одна и все-таки поет. Ты помнишь?
— Ага.
— Совсем крохотная была, а не боялась. Птицы зимой не поют, поют, только когда строят гнезда. А она пела так тихо, но как красиво! Рыжка большая, от любой лисы убежит, — сказала Ивча, а потом вдруг спросила: — Ганка, а где кабаны хранят запасы?
— Какие запасы и какие кабаны, скажи, пожалуйста?
— Дикие кабаны. По телевизору показывали, как они дерутся, налетают друг на друга и так пыхтят и щелкают зубами, что страшно делается. Только бы Рыжка не прибилась к ним. Они бы ей показали!
— Не бойся, не прибьется, — ответила я. — С какой стати она пойдет к кабанам? В лесу живут ее подружки, она их, наверное, отыщет и будет с ними.
— А если они не захотят ее принять?
— Примут. В папкиной книжке написано, что зимой косули собираются в стадо. Там есть такая картинка, а под ней надпись: «Стадо животного косули».
— Я этой книжке не очень-то верю, — сказала Ивча. — И в школе никому не скажу, что у нас есть Рыжка. Я умею хранить тайну.
— Уж ты умеешь!
— А вот и умею! Я дала себе клятву, поклялась при всех лесных духах, что никому не скажу о Рыжке, пусть хоть сто раз меня спрашивают. А если эту клятву не сдержу, пусть слетятся на меня все летучие мыши, и лохматые, жирные ночные бабочки, и осы, и шершни, и жуки, у которых сзади крылья. А на нос пускай сядет большой ночной павлиний глаз.
Ивча знает название только одной ночной бабочки — большого павлиньего глаза, прошлым летом она прилетела с реки и села на коптильню. Я поверила в клятву Ивчи: эта бабочка была такая большущая, что, сядь она на нос к Ивче, Ивча своим криком всю дачу бы разнесла.
Поутру у дядюшки был очень серьезный вид, а бабушка принарядилась к отъезду. Дядюшка натянул шоферские перчатки, галстук надел, отчего бабушка была на седьмом небе. Рыжка тоже пришла проститься, дала себя погладить дядюшке с бабушкой, и бабушка плакала, утирая слезы носовым платком.
Когда дядюшка дернул ручкой и Артур затарахтел, Рыжка отскочила в сторону, но в лес не убежала.
Мы стояли на дороге вчетвером, между нами Рыжка, и махали вслед Артуру, пока у плотины он не скрылся из виду. Ничего не поделаешь.
А раз уж мы стояли на дороге, то решили немножко пройтись; мы пошли, а Рыжка семенила между нами, будто лошадка, но пошли мы в обратную сторону, к ручью, мимо муравейника и еще дальше. Я бы ходила вот так хоть целый день, потому что знала: скоро все это кончится и лес целиком отнимет у нас Рыжку. Она тоже словно бы знала это и хотела нас за все отблагодарить — шла рядом, только иногда там-сям что-то отщипывала или отбегала к ручейку отведать травки, но я видела по ней, что с нами она пошла бы хоть на край света. И никто не разговаривал, даже Ивча.
Рыжка покинула нас, когда мы подошли к дому. Она встала на дороге и глядела на нас, словно бы спрашивала: «Почему вы не остались в лесу, когда в нем так красиво и когда я, Рыжка, зову вас туда?» Но нам надо было идти в свое людское жилище, а Рыжку снова звало что-то ее, косулье. Она смотрела на нас, пока мы не подошли к дому, и только тогда впрыгнула на склон и побежала стежкой туда, где ей хорошо и привольно.
Это была последняя прогулка с нашей Рыжкой. С того дня она приходила только показаться и поесть каши. Задержится около дачи на минуту-другую, а потом листва прошуршит — и Рыжка исчезнет из виду где-то высоко на косогоре. После обеда мы с Ивчей пошли собирать для папки рыжики — он очень любит хорошо посоленные и изжаренные на масле рыжики, после сигарет они якобы улучшают аппетит. Но сколько мы ни надрывались и ни кричали: «Рыжка, Рыжулька!» — где там! О нашей Рыжке ни слуху ни духу. Все прежние норки в зарослях были заброшены, в лесу стояла тишина, только в дубовой роще орали сойки и в листве шуршали мыши.
Ивча легла на сухую листву и приникла ухом к земле.
— Я слышу лесные голоса, слышу этот зов.
— Что ты говоришь! — воскликнула я. — И что же говорит лес?
— Он говорит: «Рыжка, не ходи высоко наверх, за скалы, там живет лиса. Лучше спускайся вниз, а если что, беги к даче».
— Ты настоящая артистка! — сказала я. — Выдумываешь невесть что, аж лицо у тебя все перекашивается.
— А ты ляг на землю и прислушайся, — предложила Ивча.
Не знаю почему, но я так и сделала. Легла на бок и ухом приникла к торчащему из земли толстому еловому корню. Поначалу я не слышала ничего, но, когда закрыла глаза, услыхала тихий шум, и мне показалось, что со мной хочет поговорить елка. Я слышала шелест кроны, слышала, как ветер играет ветвями, как на них качаются большие побуревшие шишки и ударяются друг о друга, точно язык колоколов. Все это сливалось в единый звук и напоминало голос водопада. А ведь я слушала только одно дерево и, хоть не понимала, что оно говорит, все равно вдруг почувствовала себя маленькой, меньше, чем Ивча, маленькой, словно камешек или комочек земли. Ивча так глубоко зарылась в листья, что у нее торчала одна голова.
— Знаешь, давай скажем маме с папкой, что мы поставим палатку и будем здесь спать. Здесь, под этим говорящим деревом.
— Хорошо, — ответила я. — Вечером, когда стемнеет, я тебе напомню об этом.
— Ладно. Буду разговаривать с деревом, а потом усну.
Ивча ни за что не хотела уходить из леса. Ну что ж, я оставила ее там, но не успела выйти на дорогу, как она примчалась ко мне. Вот и все ее геройство! Все-то она умеет, все-то знает и может, но только тогда, когда кто-нибудь поблизости. Ей кажется, что все это нормально, так и должно быть, — знает, что она еще маленькая и ей все прощается.
Вечером к папке приехал на малолитражном «трабанте» его знакомый из института, они сидели на лавочке между березками, о чем-то разговаривали, этот человек все время повторял: «Ну хорошо, хорошо, однако нельзя закрывать на это глаза».
Мама с Ивчей были на лугу позади дома, где у воды растут шампиньоны, а я взяла садовые ножницы и стала выстригать из живой изгороди малинник.
И тут я увидела Рыжку, она стояла на склоне и недоверчиво оглядывала «трабант». Я подошла к дороге, чтобы и она меня увидала, но она и без того меня учуяла, потому что тихонько свистнула, но к даче все равно не приближалась.
К Рыжкиному посвистыванию мы все очень чуткие, папка тоже услыхал ее, встал и сказал своему знакомому:
— Посиди здесь, мне надо покормить косулю.
Я заметила, как папкин знакомый после этих слов посмотрел на папку очень странным взглядом, а папка засмеялся:
— Все, что ты слышал, правда, я еще не спятил.
Я побежала в дом согреть Рыжке кашу, а папка проверил мизинцем, не слишком ли горяча она. Потом облизал мизинец и сказал:
— Не удивительно, что она ей так нравится. Каша для грудничков на цельном молоке. От такой я бы тоже не отказался.
Мы вышли из дому, но Рыжка стояла на склоне и никак не хотела спускаться вниз. Только когда увидела свою розовую миску, чуть сбежала, опять принюхалась, пригляделась к «трабанту» и только потом без особого желания стала спускаться, вонзаясь копытцами в листву так сильно, словно в любую минуту готова была вспрыгнуть и пуститься наутек в лес.
Пан доцент сидел не шевелясь, поэтому Рыжка дала себя уговорить. Вдоль живой изгороди она подкралась к миске и стала жадно уплетать кашу, поминутно поднимая мордочку и косясь на скамейку.
— Ты видишь, она глаз с тебя не спускает, — сказал папка. — К чужим людям она ужасно недоверчива, и это очень хорошо.
Рыжка была испугана и чувствовала себя неуютно, она даже оставила немного каши в миске и, когда я стала влажной тряпочкой вытирать ей нос, все время дергалась, норовя вырваться. Прежде чем я успела ополоснуть миску, она умчалась на косогор, и этот пан доцент сказал:
— Ну, такого я еще не видывал.
— Не огорчайся, мне тоже не доводилось, — утешил его папка, но так как в этот момент вернулась мама с нашей Ивчей, которая тащила корзину и делала вид, будто все шампиньоны собрала она одна, он встал и добавил: — Вот возвращаются остальные косулеводы.
Потом началось большое представление, в котором главную роль играла Ивча. Она почему-то вбила себе в голову, что этот папкин товарищ не иначе как доктор из ветеринарной больницы, который приехал к нам за Рыжкой, и, войдя в дом, громко сказала:
— Доктор — цыпки.
Мама смутилась и погнала ее наверх в комнату, чтобы она не позорила всю семью перед гостем.
Родители дотемна разговаривали с гостем на дворе, я читала, а Ивча откручивала Вольфу голову.
— Рыжка еще придет поесть каши, раз не могла поесть спокойно, — сказала она. — Тут все время кто-нибудь на нервы действует.
— Да. Главное, ты, — оборвала я ее. — Чего зря болтаешь, ведь к нам никто и носу не кажет.
— А «трабант» воняет, — снова вступила Ивча. — Рыжка переносит только Артура.
— Ты лучше напрямик скажи, — посоветовала я ей. — Ты дуешься потому, что уехала бабушка. Что тебя никто не будет жалеть. Не волнуйся. Если хорошо попросишь, я сама натру тебе морковки, и даже с яблоком. Оставь Вольфа в покое. Ты хочешь совсем открутить ему голову?
— Со своим Вольфом я могу делать все, что захочу, — отрубила Ивча. — Что такое доцент?
— Это такой человек, который в тыщу раз умнее тебя, — объяснила я. — Не приставай, я хочу почитать. Или окно открою. Слышишь, как летают павлиньи глаза?
— Ужасная дурость, что нам надо опять в школу, — сказала Ивча. — Если бы я была волшебником, я б сделала так, чтобы снегу навалило метра на два. — Она тяжело вздохнула и наконец повернула голову Вольфа туда, где ей и положено быть. — Хоть бы появился тот кролик, что выпрыгнул из коптильни на нас с дядюшкой. Так ведь и он не появляется.
— Может, у него тоже начинается школа. Что тебе до кроликов, ты ведь теперь разводишь пауков.
— Пауки умнее, чем все доценты. У меня есть один, за дровами, он сплел такую паутину, что даже у принцесс нет такого кружевного платья.
— Ну, корми его, корми, — сказала я. — Как вырастет, укусит тебя, вот увидишь.
— Тебя саму укусит! А этот паучок ярко-зеленый, — отбрила меня Ивча.
— Да ты что! — удивилась я. — Ты уже знаешь, что такое зеленый цвет? Вот это сюрприз! Ты всегда говорила «травковый». Наш Ивоушек делает успехи.
Сколько-то мы еще так пикировались, пока наконец не затарахтел «трабант» и не напустил чаду. Родители вернулись в дом, и мама сказала:
— Ты никогда не предупредишь, что кто-то должен приехать. Хорошо еще, что это нормальный человек.
— Да, хотя он иногда и выкидывает номера, как любой шахматист, но в общем-то терпеть можно. Не говорил бы каждому в глаза того, что думает, давно был бы профессором.
Мы притихли, как мыши, и думали, что родители не вспомнят про нас. Но Ивче понравилось слово «доцент», и ей, должно быть, захотелось отомстить мне за «травковый» цвет, поэтому она начала на меня покрикивать:
— Доцент, вставай! Доцент, беги! Гуси гонятся за нами!
Это она опять намекала на то, что однажды мы ставили дома спектакль и мне надо было сказать: «Бежим, гусары гонятся за нами». А поскольку я не такая артистка, как она, я перепутала гусаров с гусями.
Я запулила в Ивчу маленькой подушкой, но вместо Ивчи попала в Вольфа, он упал на пол с ночного столика и издал звук, точно кошка, когда ей наступают на хвост.
А снизу тут же донеслось:
— Что там еще? Ну-ка спускайтесь в холл.
Внизу папка сказал:
— Я удивляюсь вам. И это сестры, да? Одна глупее другой. Без комментариев. Да, начинается школа. Если бы не школа, самое большее, на что вы были бы способны, это подметать листья где-нибудь у почты. С этим вы, пожалуй, справились бы. А у вас все условия для того, чтобы вырасти толковыми людьми. Но иногда, как ни говори с вами — то ли по шерсти гладь, то ли против шерсти, — вас ничем не проймешь. Если и живете в лесу, это еще не значит, что вы должны одичать. А ты, — он указал пальцем на меня, — вместо того чтобы учить сестру уму-разуму, сама дуреешь заодно с ней. Спроси у мамы, что она умела делать в твоем возрасте. А что умеешь ты? Ивуша, марш за водой, Ганка — живо за дровами!
Все это время, пока нам читали нотации, Ивча делала такой смиренный и серьезный вид, будто на спине у нее вырастают крылья, а у меня — по крайней мере, на одной ноге — лошадиное копыто.
Прежде чем мы успели справиться с заданиями, мама на кухне приготовила шампиньоны. Из кухни разносились запахи по всему холлу — у папки в носу тоже защекотало, и он уже не выглядел таким свирепым, как за минуту до этого.
А если по справедливости, папка не совсем прав: Ивча хотя и маленькая, а уже связала для Вольфа жилетку, а я вяжу себе второй свитер. Не так плохо мы и учимся, во всяком случае, я так считаю. Но мы знаем папку больше, чем ему кажется. А главное, маму, которая часто, когда он поучает нас, говорит: «Сдерживай себя хоть немного и выбирай выражения». Конечно, мне надо было объяснить, что Ивуша надулась, как мышь на крупу, потому что решила, что этот человек пришел из-за Рыжки. Но я подумала — лучше промолчать.
Ивча вертелась в кухне вокруг мамы и, наверное, хотела показать, что знает и умеет многое — не только кормить пауков и кидаться Вольфом, и поэтому нарочно разговаривала с мамой очень громко:
— Мам! А если бы мы вдруг перепутали и к нам в шампиньоны попала бы хоть одна бледная поганка, мы что, все бы умерли?
Я слышала, как мама сказала:
— Тихо, помолчи!
— Но я никогда не ошибусь, — продолжала Ивуша, — я знаю, что на лужку бледные поганки не растут, там растут только шампиньоны, а бледная поганка может просто случайно на луг забрести. Но я бы все равно это заметила, я всегда шампиньоны выкапываю, чтоб посмотреть, не растет ли он из мешочка, как поганка.
Я заметила, что папка только притворяется, будто читает газету, а на самом деле внимательно прислушивается к разговору. Только Ивуша замолчала, он встал, бросил газету на скамейку и, войдя в кухню, сказал:
— Один момент.
Взяв сковородку с шампиньонами, он вышел во двор. Мама сказала Ивче:
— Ну, доигралась, девочка, доигралась.
Папка вернулся с пустой сковородкой. Мама качала головой, а папка положил сковородку на полку.
— Шампиньоны — цыпки. Вы довольны? На ужин будет чай и хлеб с маслом.
Час спустя мы все уже смеялись над этим происшествием, а больше всех сам папка. А мама призналась:
— Я была уверена, что это шампиньоны. Трижды каждый со всех сторон оглядываю. Но когда наш маленький миколог разговорился в кухне, хотите верьте, хотите нет, я бы и ложки не смогла в рот взять.
И снова получилось так, что нашей Ивуше все прощается, и мы в хорошем настроении пошли спать. Проснулась я ближе к полуночи и сперва подумала, что мы забыли остановить наши страшные часы. Но оказалось — совсем другое.
Открыв окно, я увидела на залитой лунным светом луговинке Рыжку — казалось, уши ее касались звезд. Со шкурки стекало серебро, она нежно посвистывала, выпрашивая кашку. Я размечталась, что когда-нибудь она вот так же вернется ко мне, хотя бы во сне. Вместе с луной, со звездами, белесым маревом над рекой, которое под утро разорвется в клочья и превратится в ничто.