Дядюшка выбежал из домика с удочкой, которая досталась ему еще от отца, а бабушка крикнула ему вслед:
— Никакой рыбалки, надо сходить в лес за дровами. Я тут кое-что хочу промазать олифой, а ты займешься изгородью, посади хоть кустик-другой. Здесь в курятнике одни удочки да всякий кондукторский хлам…
— Дядя, поймай их на сыр, — посоветовала Ивча.
Но едва на реку легла дядюшкина тень, голавли метнулись к другому берегу.
— Угощу-ка их… сарделькой, — сказал дядюшка. — Ух и здоровы голавли, рукой не обхватишь! Настоящие профессора. Дернули под самый ольшаник, но все равно, хоть кровь из носу, а одного поймаю.
Мама пошла к водокачке, а за ней папка в джинсах, спущенных ниже пупка. Он протер очки красной тенниской, а потом уставился на камни за рекой, где каждый вечер ухает филин: «уху, уху», а иной раз еще и жутко смеется, так что мороз подирает по коже. Дядюшка взмахнул удочкой — под ольшаником на другой стороне забулькало.
— Ну как, видели точный бросок? — спросил дядюшка и опустил козырек, чтобы глаза не слепило солнце, которое отражалось в воде, — вода волнилась, и оно похоже было на золотой блин.
— Придется тебе взять лодку и попробовать с другой стороны, — посоветовал дядюшке папка. — На донку и на леску-тридцатку нечего особо надеяться.
— Оставь его, Владимир, — откликнулась из своего домика бабушка. — Он всегда все делает, как ему заблагорассудится. Разве он когда кого послушает?!
— Ага, мамочка, — кивнул дядюшка.
Бабушка подошла к водокачке и сказала что-то маме, а мама ответила:
— Я просто тебе удивляюсь, мама.
Потом снова все стало на свои места, как и бывает обычно поутру: папка стоял за дядюшкой на мостике и смотрел на воду. Ивча вытащила на лужок кушетку, а бабушка взялась подметать веником вокруг колоды, на которой рубят дрова, потому что она во всем обожает порядок, да и перед людьми было бы совестно.
Я пошла с мамой в лес за маленькими черными моховиками — мы их маринуем в уксусе и за под дубовиками, которые мама очень любит собирать. Она варит из них такую подливку, что даже наша Ивча, глядя на нее, облизывается, а вообще-то она ужасная капризуля и привереда. Вернулись мы, наверное, не раньше чем через час, и папка, завидев нас, крикнул:
— Куда вы подевали подсолнухи? Зяблик такой страшный гвалт поднял, никаких сил нет сосредоточиться на работе. Если так дело пойдет, я до конца своих дней не вытяну на доцента.
Зяблик Пипша, должно быть, услышал папку — прилетел, посидел на лиственнице, перепорхнул на Артурово зеркальце и давай там вертеться, кружиться, показывать себя, а верещал так, что у него чуть было горло не лопнуло. Мама сказала, что он птенцов кормит, поэтому так беспокоится, но я-то знаю: иногда он просто любит повыставляться, и, бывает, когда мы сидим за столом и пьем кофе, вдруг прилетит, пройдется по лужку и ну гоняться за пауками и жуками, да еще петь умудряется. Папка говорит, что это типичный случай избалованной птицы, потому что вокруг полно пищи, на которую такая птица просто поплевывает, и что то же самое происходит с синицами и с поползнями и вообще со всеми птицами, обитающими вокруг наших дач.
— Одни воробьи, — говорит папка, — да, да, именно воробьи, которых люди ругают на чем свет стоит, добросовестно обирают с яблони зеленых гусениц, а вот другие так называемые полезные пернатые набивают клювики подсолнухами и напропалую бездельничают.
Папка даже видел, как трясогузка уплетала семечки, и только диву давался, потому что где-то читал, что трясогузка — типичная насекомоядная птица.
Мама насыпала под яблоньку семечек, но не успел туда опуститься Пипша, как вмиг слетелись поползни и большие синицы — поднялся такой галдеж, что крапивник спрятался в поленнице, а зорянка метнулась за реку.
Папка вздохнул:
— Нет, это ненормально.
Дядюшка поднялся с мостика, разогнул спину и исчез в домике. Когда он снова появился, в руке у него была открытая баночка сардин. Одним глазом он глядел на удочку, другим — в баночку, а папка сказал: «Им плевать на твою сардельку, им черешню подавай», как вдруг… Словно бы кто-то под ольшаником шлепнул лопастью весла по воде. Раздался удар, фонтаном взметнулись брызги, дядина удочка дернулась и отлетела в трясину под мостик. Дядюшка так испугался, что выпустил из рук баночку с сардинками. В два-три прыжка он оказался на мостике, плюхнулся на живот и стал шарить в трясине, пока, наконец, не вытащил удочку. Потом так быстро стал ее сматывать, что брызги с катушки летели во все стороны. Дядюшка весь побагровел, и заметно было, как у него тряслись руки.
— Поминай как звали, — сказал он. — Ну надо же, ушел! Порвал все. Порвал леску-тридцатку, лучшей марки — «штронк платил». Ведь это же канат, а не леска! И все к черту. Крючок, свинец — все пропало.
Бабушка выглянула с терраски, прибежала мама, только Ивча по-прежнему демонстративно лежала на кушетке.
— Голавль — цыпки, — сказала она.
Это у нее от бабушки, которая, если ей чего-то не удается, или нужно что-то выбросить, или от чего-то избавиться, говорит: «Дам цыпкам». А бабушка переняла это от дядюшки, он ведь из деревни, где вместо «куры» говорят «цыпки». А дядюшка — от своего папеньки, который был такой же привереда в еде, как наша Ивча: когда ему что-то не нравилось, он показывал на двор и говорил: «Дай цыпкам». А уж потом только тыкал пальцем и говорил: «Цыпки». Это словечко — «цыпки» — прижилось у нас, и потому не всякий может сразу столковаться с нами. Когда, случается, кто-нибудь к нам приходит, мы стараемся очень и очень следить за собой. Счастье еще, что мы не вращаемся в обществе.
— А все потому, что слишком затягиваешь тормоз у катушки, — сердился папка. — Для чего у тебя катушка? И еще какая — марки «норис шекспир» на шарикоподшипниках. Не затянул бы так тормоз у катушки, рыба была бы твоя.
Дядюшка оглядел оборванный конец лески, ополоснул катушку в воде и вытер лысину, где чернели брызги засыхающей грязи.
— Это не иначе как усач. Ничего другого и быть не может. Никакой не голавль. Здоровенный, как полено, усач. Сила!
— И по-твоему, усач идет на сардельку, Лойза? Не морочь мне голову, — сказал папка.
— Когда голоден, он и на кислый огурец клюнет, — возразил дядюшка.
— Ох ты и горе-рыбак! — отозвалась с терраски бабушка и вздохнула. — Торчишь часами на мостике, как чурбан, а стоит тебе отойти, так рыба враз берет. Послушал бы лучше Владимира и переплыл бы на другую сторону.
— Ага, мамочка, — согласился дядюшка. — Чего уж там, упустил усача. Здесь водятся усачи-силачи, я точно знаю.
— Лойза, не крути мне мозги, — сказал папка. — Пойми, прошу тебя, такого рывка тридцатка не выдерживает. Это как пить дать. Хочешь, я объясню тебе почему.
Но дядюшка только рукой махнул, а мама скапала, что голавлей вообще лучше не ловить, это красивые и умные рыбы, но мясо их особого восторга не вызывает. Вот если бы дядюшка наловил плотвы, она приготовила бы вечером уху по-венгерски — с перцем и шпиком.
Но дядюшка, похоже, ничего не слышал — был так расстроен, что три раза обошел Артура, а потом уселся на крыло и поднял дворник.
А папка заявил, что это неплохая идея: ему и впрямь страшно хочется ухи. И если мама говорит — не шутит, то сколько рыбешек ей для супа понадобится?
Мама сказала — хотя бы с десяток, но главное, чтоб у них была икра: когда она сварится, то очень здорово похрустывает.
— Нынче все равно много не наработаю, — решил папка. — Что-то голова не варит, приведись, я бы даже неопределенный интеграл не взял. Как только Лойза успокоится, пойдем порыбачим, наловим плотвичек на тертые сухари. — Потом он подошел к дядюшке и, постучав Артура по крылу, вздохнул: — Да, это материал, ничего не скажешь. Лойза, он выдержит еще сто лет, всех нас переживет.
— Вот помыл бы Артура, сделал бы дело, — прикрикнула на дядюшку бабушка, а наша мама сказала:
— Ладно тебе, не видишь разве, что он из-за этой рыбы совсем нос повесил?
Я прекрасно понимала, что Ивча только вид делает, что загорает, а у самой ушки на макушке. И еще шевелит губами, словно бы приговаривает: «Голавль — цыпки, голавль — цыпки».
А тут уж пошла летать мошкара, у которой крылья сложены в стрелку, переливчатая такая мошкара, папка называет ее сверхзвуковой. Дядюшка сразу же поднялся, натерся репеллентом, открыл чемодан от Артура, достал ручку и крутанул. Артур затрясся — бу-бу-бу, бабушка сказала: «Не воняй тут», а папка снова одобрительно постучал Артура но поднятому капоту.
— Да, старая «татрочка»[1], ничего не скажешь, ходит как часы.
— Хорошо бы поставить гидравлический тормоз, — вздохнул дядюшка. — А то еще не пройду техосмотр. Говорят, нынче бракуют машины с механическим тормозом.
— Мотор в порядке, нечего тебе беспокоиться, — сказал папка дядюшке. — Эта машина отвечает всем требованиям, и нет причины ее браковать.
— Артур — цыпки, — прошептала Ивча.
Дядюшка сказал, что так или этак, а все равно интересно, какая страшная силища у рыбы в воде. Если бы он эту рыбину хотя бы видел, то легче бы смирился с потерей. В этом еще виновата птица, которая кричит в грабовой роще на той стороне реки. Именно из-за птицы дядюшка не смог сосредоточиться и отошел от удочки, чего никогда нельзя делать.
— Всякое случается, дружище, — сказал папка. — Рыбалка есть рыбалка, ничего не попишешь, приходится смириться с тем, что всегда теряешь самую что ни на есть большую рыбу. Это как в жизни, Алоиз. Ждешь случая, а когда он наконец представится, прошляпишь его.
— Знаешь, не мне об этом рассказывать, — спокойно заметил дядюшка и отмахнулся от слепня, который кружил вокруг лица. — Я человек невезучий. Слышь, это опять она.
Тут я тоже услыхала, как на косогоре кто-то тоненько пискнул.
— Это она, — продолжал твердить дядюшка. — Только я сел к удочке, слышу, кричит. Сойка, точно она. Ох, негодяйка, умеет подражать любым голосам в природе. Где-то там умостилась и воображает, что поет.