СЕЙЧАС У НАС ДОВОЛЬНО ШУМНО, НО СКОРО ВСЕ УТИХНЕТ. Рыболовное общество привезло карпов для развода: с раннего утра тарахтят по дороге мотоциклы и мопеды и приезжают рыбаки, чтобы поймать одного-двух карпов, прежде чем они разбредутся и станут жить своей жизнью. Дядюшка тоже принес двух чешуйчатых карпиков и весь день рассказывал, как воевал с ними и что пришлось ему делать, чтобы они не уплыли. Бабушка опять устроит пир горой, потому что дядюшка больше всего любит рыбу, — когда бабушка готовит уху, дядюшка непременно получает ее в такой же миске, в какой Рыжуле дают кашу.
Папка пошел на рыбалку только после обеда, но принес в сачке карпа — вечером мы будем варить уху, о которой мечтаем с того самого дня, как появилась Рыжка и помешала нам.
Рыжка спит теперь немного меньше, но зато начинает вытворять всякие фокусы и без устали отталкивается передними ногами и крутится, будто жар ее мучит. Мама говорит, что она не может смотреть на это, но папка успокаивает ее: все абсолютно нормально, это единственное движение, которое получается у Рыжки, и пусть себе тренируется.
Дядюшка потрошит карпов, и по этому случаю он всегда надевает очки, напускает на себя ужасно серьезный вид, словно он заядлый рыбак, и то и дело подходит к бабушке, показывает ей желчь и икру и не устает нахваливать своего карпика:
— Это горбач, с такой маленькой головкой. Они самые большие вояки, но мясо — пальчики оближешь. И заметь, глаза у них обращены книзу. Глубинные карпы.
Бабушку тоже охватил рыболовный зуд. Она стоит на площадке перед домом и делает вид, что ее ничто не интересует, но при этом все время следит за рыбаками на другой стороне реки, и, едва им удается поймать хоть плотвичку или красноперку, она вмиг к дядюшке и сразу докладывает ему, что эти, напротив, опять что-то тянут и чтобы дядюшка поглядел, как у них изогнулись удочки.
Я не особенно люблю рыбу, но больше всего мне нравятся плотвички, которые мама обваливает в муке, посыпает тмином, и солит, и дает им изжариться на тефлоновой сковородке так, что их можно есть вместе с костями.
И уж совсем мне не по нутру, когда у реки много суеты и шуму, потому что бедняжки утки не знают, куда спрятаться, хотя рыбаки совсем не причиняют им вреда. Я знаю, что лес для всех людей, но лес все-таки в основном для зверей, которые там живут, — это их родной дом. Наверняка у карпов хватит ума, чтобы через несколько дней перестать клевать, — тогда рыбаки переберутся в другое место, потому что тут им уже не будет удачи, и останутся только те, что не ждут никакого клева, а ходят к реке поболтать друг с другом или просто выспаться.
А солнце так жарит, будто к дождю. В лесу сухо, грибы почти не растут. Рыжка воды не хочет, хотя мы с Ивчей не раз пробовали давать ей. Намочит носик и сразу фыркает, как тогда с дядюшкиной геркулесовой кашей, но что ей ужасно нравится, так это листочки дикой розы и колючая трава, которой она съедает целую гору. А как здорово, что ее не видно среди папоротника и никто о ней не знает, ведь среди рыбаков есть и такие, которые знакомы с дядюшкой — они оставляют мотоциклы у нас на лужку, а потом сидят и рассказывают, какие рыбины они поймали, и делают комплименты бабушке, как хорошо она выглядит.
Нашей бабушке из-за этого становится совсем не по себе — ведь ей приходится выражаться литературно и следить за тем, чтоб не сказать, например: «Дымы костровые, девчонки клёвые…» или «цыпки», а когда гости наконец уезжают, она сразу же идет к маме и говорит:
— Девочка, я вконец умучилась, у меня голова раскалывается, от людей я отвыкла и лучше всего себя чувствую, когда надеваю «слонихи», беру мотыгу или кисть и мажу олифой свою дачку.
В этот день Ивча взяла альбом, села около Рыжки на стульчик и принялась рисовать. Но рисунок ей не особенно удался — то, что Ивча нарисовала, мне больше напоминало морскую свинку, чем Рыжку. Но Ивча сказала, что Рыжка и впрямь похожа на морскую свинку, в ней есть капелька от каждого зверька. Ивча, конечно, немного права, но не настолько, как ей кажется, ведь когда она рисует, то всегда рисует что-то больше всего похожее на морскую свинку. Я так ей и сказала, но, наверное, она была в очень хорошем настроении, потому что совсем не надулась и пошла рисовать Рыжку наново. Но через минуту прибежала сама не своя, так что маме пришлось все бросить и идти к Рыжке.
— Посмотрите на ее шею, — шептала Ивча, — вот сейчас она опять начнет, она уже оглядела нас, мам, посмотри на ее шею.
Говорила она так таинственно, что мама перестала качать головой, тут и бабушка приблизилась, но Ивча приложила палец к губам, и бабушка остановилась, а мы с мамой увидели, как у Рыжки что-то задвигалось, будто на нее напала икота, и на шее под кожей вдруг появилась шишечка, словно там вырос орешек. Этот орешек сдвинулся с места, и рраз — он уже у Рыжки во рту. Потом она посмотрела на нас, словно бы хотела сказать: «Подумаешь, велика важность», и начала жевать губами.
— Девочки, это она пережевывает, — сказала мама, и мы сразу почувствовали, как она и сама тому удивляется.
— Ура! — крикнула Ивча и сжала бабушку в объятиях. — Ура! Наша Рыжка пережевывает. Она умеет пережевывать. Я это первая отгадала.
Она побежала за дядюшкой.
— Дядюшка, быстрей поди посмотри. Наша Рыжка умеет пережевывать.
— Что тут особенного? — сказал дядюшка. — Это же жвачное животное. Как, к примеру, домашняя коза.
Бабушка, услыхав, что дядюшка сравнивает нашу Рыжку с козой, возмутилась и сказала ему, что он не умеет ничему радоваться, а кто сам не умеет радоваться, так пусть хотя бы не портит радость другому. Он вообще мастер-ломастер, даже вон у березки, которую бабушка посадила возле дачки, хотел срезать нижние ветки.
А дядюшка сказал бабушке, что эти ветки он хотел срезать затем, чтобы березка дала хорошую крону, мы все-таки живем не в дремучем лесу, а на даче, где человек разумно переделывает природу по своему понятию.
— Такая маленькая и уже пережевывает, уже сама себя кормит, бедняжечка, — сказала опять бабушка и немножко вроде бы поговорила с дядюшкой, как у них принято.
А Рыжка все жевала-пережевывала, и у нее это так здорово получалось, что мы не могли глаз от нее оторвать, даже папка не выдержал и сказал, что это Рыжкина большая победа и, пожалуй, никто не поверил бы, что такая маленькая косулька может делать такие вещи. Только бы у Рыжки укрепились ножки, чтобы держали ее, это для нее теперь самое главное.
Бабушка опять что-то сказала дядюшке, а ему, видно, надоели разговоры, и он сказал: «Ага, мамочка», потом прихлопнул слепня, который сел ему на плечо, опрыскал себя всего репеллентом, взял кусок жареного карпа и спросил у мамы, как, собственно, обстоят дела с ухой по-венгерски, потому что у него в сачке уже четыре большие плотвички.
Ивча нарвала целую пригоршню яблоневых листьев, но мама не велела ей беспокоить Рыжку и сказала, что нам всем теперь нужно уйти и хоть ненадолго оставить ее в покое, а если мы хотим ухи в котелке, то надо собрать сухих дровишек. Поэтому мы с Ивчей занялись дровами: стали таскать ветки к колоде, где дядюшка рубил их и при этом еще успевал кричать рыбакам на другой стороне реки, что карпы нынче клюют очень осторожно, чего обычно не бывало после того, как зарыбнивали реку.
Настал вечер. Рыжка сидит в своем домике, а на березке висит керосиновый фонарь, вокруг которого кружатся ночные бабочки и другие насекомые, что живут у реки. От плотвичек и от красноперок у мамы набралась целая миска оранжевой и желтой икры, и на досточке у очага она припасла все, что ей может понадобиться, чтобы сварить в котелке уху со жгучим перцем. Я слежу за огнем, который должен котелок только облизывать, Ивча режет картошку кубиками, а дядюшка промывает рыбу в колодезной воде. Бабушка сидит у огня, смотрит на него и вспоминает своего папеньку, который умер, когда она была совсем маленькая, а был он таким сапожником, каких теперь только по телевизору в сказках показывают, — мастерил людям башмаки и при этом еще и песни пел.
Котелок теперь до того наполнился мелкой рыбешкой, что из него торчат хвостики, — все это булькает, варится и сильно пахнет любистоком. А потом, когда рыба разваривается, мама все это сливает и в чистый отвар кладет все, что полагается, а главное, картошку, перец и икру, которая ужасно как съеживается. Все это вместе начинает издавать такой потрясающий запах, что дядюшка быстро собирает миски и хлеб, а папка ставит на стол минеральную воду.
Мы становимся в очередь от мала до велика; уха нам всем очень нравится, только бабушка ест мало, она вообще малоежка. А дядюшка идет за добавкой, и маму все нахваливают, а она только говорит:
— Ешьте, ешьте, ухи с лихвой хватит.
Дядюшка так наедается, что ложится прямо животом на лужайку, а бабушка велит ему хотя бы подложить под себя что-нибудь, ведь он знает, что из-за спорта у него со здоровьем не все в порядке.
Это первая уха в котелке, которую мы варим с тех пор, как у нас живет Рыжка, мы рады, что все так получилось: Рыжка растет, она хорошо устроилась в своей норке, где ее никто не обидит, где ее не сосут клещи, не надоедают комары и мухи. А на небе полно звезд, и некоторые из них мерцают, словно бы их кто-то гасит и снова зажигает; бабушка опять рассказывает о своем папеньке, пока наш папка не заключает, что сапожник — такое же достойное ремесло, как, скажем, столяр, кузнец или пекарь, только вот теперь появились такие странные профессии, как референт, сотрудник и прочие, которые вообще ничего не говорят ни уму ни сердцу.
Я отдраиваю наш суповой котелок песком, ведь иначе его не очистишь, слушаю, что говорят взрослые, и мне становится жалко бабушку, что у нее уже нету папеньки: конечно, ей было бы лучше, если бы он сидел вместе с нами и пусть бы ничего не делал, лишь бы только пел свою сапожничью песенку.
Дядюшке полегчало после еды, он сел и сказал, что грабовые полешки имеют гораздо большую теплопроводность, чем уголь, — это ему один лесник объяснил, граб горит тихим пламенем и всегда при горении больше других деревьев поет, словно бы поленце жалуется, что ему суждено сгореть.
Наша Ивча, которая вообще-то не любит спать по ночам, начинает зевать, от нее зевота переходит на маму, и она говорит, что, если у нее сомкнутся веки, она тут же свалится замертво. Мы все расходимся, а мама идет еще немного посудачить с бабушкой. Дядюшке не терпится порыбачить, он бросает наживку на угря, а папка садится сзади и говорит:
— Если что, я тебе помогу его подцепить.
Наверху, когда мы уже лежим, Ивча вдруг спрашивает меня:
— Как ты думаешь, Рыжка будет ходить?
— А почему нет? — говорю я. — Все-таки у нее четыре ноги. У тебя две, а ты и то ходишь.
— Но если она ест только кашу, траву и листочки, а ходить не хочет? Вставать ей не хочется, она все время только бьется головой об землю.
— Потому что она еще маленькая и слабая, ножки ее не держат.
— Все-то ты знаешь.
— Тогда не спрашивай.
— Я и не спрашиваю. Я сама с собой разговариваю, — ворчит Ивча и поворачивается к стене.
Наконец она умолкает, но теперь не спится мне. Она всегда так: взболтнет что-нибудь, а мне потом думай. Все-таки ужасно, если у Рыжки что-то нехорошее с ножками. Что тогда? Она и вправду всякий раз только отталкивается передними ножками, они у нее сильнее и короче, а задние вихляют, и она волочит их за собой. У нас в микрорайоне есть одна девочка, совершенно нормальная, даже красивая девочка, а ноги ей не служат, она ходит на костылях с маленькой таксой на прогулки, и, когда я ее вижу, мне всегда ее очень жалко.
Ивча уснула или просто притворяется, потому что сопит как-то слишком шумно, но я-то хорошо помню, как она училась ходить, как размахивала руками, раскачивалась и вечно плюхалась на одно место, — мы все над ней смеялись. А главное, она очень боялась, хотя ходила уже вполне хорошо, и успокаивалась только тогда, когда кто-то держал ее за руку. А папка отучал ее от этого страха вот как: он давал ей в ладонь вместо своей руки ложку, она держалась за ложку и шагала, не замечая, что папка ложку давно отпустил. А когда однажды заметила, испугалась так, что тут же шлепнулась и разнюнилась; потом она стала держаться за газету, и в конце концов ей хватало того, что папка совал ей в руку кусочек бумажки, и она прекрасно топала, думая, что опирается на эту бумажку. Так научилась ходить Ивча, но ведь она человек, а кто учит ходить косуль?
Ночью я проснулась и услышала, как о крышу тарабанит дождь, — похоже было, словно кто-то сыплет крупу на кусок жести. Я, конечно, обрадовалась, что опять пойдут грибы, но сразу же подумала о Рыжке: что ей тут делать, если вдруг похолодает и начнутся дожди? В холле она может расшибиться обо что-нибудь, в коптильне ей оставаться нельзя, а на дворе она, конечно, простудится. Здесь, у реки, и летом часто так холодно, что приходится вечером подтапливать камин или плиту. От берегов несет сыростью, а когда топим, всюду пахнет дымом. В коптильне Рыжке пока хорошо, там дождь ее не мочит. Сверху мы положили кусок полиэтилена, да и от земли не тянет, хотя утра уже холодные.
Уснула я только в четыре, и все еще шел дождь, из леса наползал туман. Но когда я проснулась и высунула голову из окна, то увидела, как сквозь туман пробивалось солнышко, небо у меня над головой было такое голубое, что с него даже сыпались золотые искры, а на лугу в стеблях травы так и сверкали огоньки. Я тут же спустилась в холл и побежала к Рыжке, но мама уже положила ее в норку среди папоротника. Рыжка обнюхала мокрые листья, потом слизала несколько дождевых капель и опустила голову на передние ноги, совсем как собака. Я осторожно взяла ее за заднюю ножку, на которую приклеился березовый листик, и, когда потянула ножку, почувствовала, как Рыжка сопротивляется, не дает мне ножку, но сопротивлялась и защищалась она совсем слабо, едва ощутимо, словно в ножке кровь не течет. И тут я вспомнила, что сказал папка, когда мы нашли Рыжку. Не знаю, почему мне это пришло в голову, но я побежала к папке, который лежал в постели, читал какие-то рассказы и слушал концерт по радио — утром он всегда слушает концерты из Вены, — и сказала ему, что было бы, наверно, здорово, если бы мы стали тренировать Рыжкины ножки.
Папка пожал плечами и опять сказал, что все будет хорошо. А уж если что случится, так у него есть товарищ в ветеринарном институте — можно будет показать там Рыжку. Я, конечно, испугалась: однажды моя подружка поехала туда с больной морской свинкой и возвратилась без нее; ей сказали, что зверушке ничем помочь уже нельзя. Моя подружка была вся заплаканная, а ведь речь шла всего-навсего о морской свинке. Уж лучше буду целыми днями упражнять Рыжкины ножки, только бы не пришлось ехать в институт, где доктора в белых халатах и где делают всякие уколы. Я так и сказала папке, но он окликнул маму и спросил, что будет на завтрак, а мне только ответил: мы должны уяснить себе, что делаем для косули все возможное, и потому надо надеяться на лучшее. Мама тоже сказала, что с Рыжкой она никаких упражнений делать не будет, — придет время, и Рыжка сама, по-своему начнет тренировать ноги. Мне почему-то подумалось, что Рыжка уже не вызывает у родителей такого восторга, как прежде, мало-помалу мы привыкли, что она с нами, и перестаем за нее тревожиться. Но я все равно боюсь за нее, и Ивча тоже. Поэтому мы тайком от всех взялись причесывать Рыжкины ножки платяной щеткой, чтобы разогнать кровь. Но очень скоро Рыжке перестало это нравиться, она дернула ножкой и спрятала ее под брюшко.
…Чуть пониже нашей дачи у дороги росли березки, две липы и грабы. Когда лесники стали вывозить тес, то деревья срезали, остались одни пни, мы уж думали, что они совсем высохнут, но вдруг прямо из стволов прорезались бледно-зеленые листочки, а потом они росли, росли, пока не сделались большими, с ладонь, и нежными, шелковыми, как паутина. Этих листьев мы и нанесли Рыжке целую гору, они так ей понравились, что через минуту брюшко у нее стало совсем как барабан. Мы знаем, Рыжка ужасная привереда и все подряд не ест. Она любит, когда у нее выбор, а потом она еще долго принюхивается и морщит свой смешной носик. Мы знаем, что различные травы и листики она умеет выбирать в зависимости от того, насколько они ей полезны. Ей не нужны никакие доктора, она сама себя лечит. Теперь у нее поноса нет, она ловко перекатывает шарики в горле, и все у нее потихоньку выправляется, и шерстка так здорово лоснится.
Папка взял рюкзак и пошел в деревню за покупками, а главное, за новой кашей и молоком; бабушка с дядюшкой вымыли Артура и отправились в лес, а мама объявила забастовку: она, мол, только и знает, что прыгает вокруг плиты, и потому сегодня будет загорать, поскольку тоже имеет право на отдых.
Именно так мама и сделала. Разложила кушетку, мы с Ивчей натерли ее маслом, и она легла возле Рыжки. Солнышко высушило росу и дождь и снова начало сильно припекать. Я взяла с собой на каноэ Ивчу, и мы поплыли против течения к самой отмели, где посередине реки есть песчаный островок; вода там ужасно затягивает и мчится через камни, и туда иногда отправляется папка ловить форелей, что в такую красивую крапинку, а чешуя отливает серебристой зеленью. Наша Ивча одна ни за что на свете не села бы в лодку: во-первых, она еще довольно маленькая, а во-вторых, она умеет грести только с одной стороны, так что в воде она все время вертится или несется прямо в ольховник. В прошлом году у нас было еще две лодки. Одна наша, а другая дядюшкина. Дядюшкину мы называли «сытухой» или «дирижаблем» — это был большой деревянный ялик, в который могло бы вместиться и шестеро человек. Дядюшка говорил, что наше пластиковое каноэ супротив его ялика ноль без палочки, потому что ялик — лодка надежная и, главное, безопасная. Он ходил на ялике ловить рыбу, сильно греб двумя веслами и возил с собой рюкзак с рыболовными снастями, табуретку, одеяльце под зад, чтоб не простудиться, и большой литровый термос с мочегонным чаем против болезни, которая у него от спорта. Тут уж каждый рыбак знал, что плывет дядюшка, потому что по реке расходились большие волны и казалось, что собирается буря. Рыбаки убирали свои удочки, чтобы случайно дядюшкин «дирижабль» не запутался в лесках, и кричали дядюшке: «Куда опять прешь со своим „Титаником“?»
На ялике наша Ивча могла вволю дурачиться, и она не упускала случая: нарочно кружила по реке, врезалась в берега и натыкалась на ветки или сильно раскачивала лодку, распугивая рыбу.
Однако осенью дядюшка не привязал как следует ялик, а только выкатил его на берег и перевернул кверху днищем, и, когда пришло половодье, лодку унесло неведомо куда. Дядюшка очень сожалел о ней, а бабушка сказала: «Легко пришло, легко и ушло», — ведь ялик достался дядюшке от одного человека, который работает в деревне столяром и когда-то играл с дядюшкой в футбол.
Теперь у нас осталось только наше каноэ, которое все-таки тоже надежная лодка и идет совсем легко, только надо уметь грести, хотя и нельзя вытворять на нем всякие Ивчины фокусы.
Мы плывем к островку — там выйдем и немного отдохнем. Где-то на берегу гнездо зимородка, мы часто видим, как он летит от реки с рыбкой в клюве, потом вдруг рраз — и нет его. Отдохнув, мы отдаемся течению, лодка плывет тихо-тихо, и мы можем хорошо разглядеть, что происходит на берегах. Мы видим, как спят дикие утки, спрятав клюв под крыло, наблюдаем за дикими кроликами и грызунами, трясогузками и ласками, а однажды мы видели, как грелась на отмели щука, похожая на потопленное полено. С лодки можно собирать грибы, в основном подберезовики, которых с берега вообще не видать, и еще ежевику, но она немного другая, чем та, что растет в лесу и созревает только осенью, — не такая сладкая, как лесная, но зато много крупнее и созревает раньше земляники.
Ивча говорит, что купит себе водолазные очки, сунет в рот длинную соломинку и будет плавать по дну среди рыб, а главное, будет обрезать рыбакам крючки. У нее все время такие идеи, что от них рехнуться можно. Дядюшка говорит, что она, скорее всего, пошла в бабушку, а бабушка говорит дядюшке, что раз он в нашей семье совсем ничего не смыслит, так пусть лучше помалкивает.
Вода уносит нас потихоньку к плотине — тут нужно быть очень осторожным, чтобы течение не отнесло под щит. Надо грести вплотную у левого берега, а потом можно высадиться прямо на плотину, которую обычно вода не омывает, и бетон под солнцем так раскаляется, что об него легко обжечься. Тут самое лучшее место для купания: хотя вода всего по колено, но зато она теплая и дно песчаное, по нему ходишь, как по перине. Реку мы обследовали вдоль и поперек, без нее здесь было бы грустно. Только нам довольно часто становится жалко реки — например, когда в нее спускают отходы с бумажной фабрики или когда люди бросают в нее разные консервные банки и полиэтиленовые пакеты. Она защищается, как может, особенно в половодье, — все смывает; только иной раз долго не бывает дождя, как, например, нынче, тогда от воды начинает нести илом, на берегах в корнях ольхи застревают консервные банки, полиэтиленовые отрепья и вообще всякий мусор, который люди выкидывают.
Но если несколько дней зарядит дождь, вода очищается, гладь ее снова замечательно блестит, и все в ней отражается, как в зеркале. Рыбы радуются, снуют туда-сюда и выпрыгивают над гладью, а подусты перевертываются в реке брюхом кверху, и рыбаки говорят, что рыба опять зеркалится, вода даже слишком чистая и что лучше, если бы она немного рябилась, — не были бы так видны лески.
Под вечер к плотине на отмель стягиваются пескари, мы иногда ходим с фонариком ловить их сетью, но тут можно поймать даже щуку. А вечером туда отправляются на ночлег маленькие рыбки и мальки, поэтому там часто летает зимородок.
Вытащили мы с Ивчей каноэ на плотину и пошли к щиту, спрятались там за ракиту и стали ждать, когда прилетит оляпка, — мы знаем, что ее гнездо у щита. Вода неслась и гудела, даже становилось страшно, а на глади плыли пузыри и белая пена, и все это кружилось в водоворотах, а потом мчалось через камни дальше.
Нам пришлось ждать долго, и мы уж думали, что оляпка не прилетит. Вдруг оляпка-папа вынырнул из водяной пены, сел на мокрый камень, поросший зеленым мохом и водорослями, и стал там подпрыгивать, отряхиваться, посвистывать, а клюв у него был полон насекомых — казалось, что это усы. И тут же, как он подал голос, отозвалась его семейка — птенцы кричали так пронзительно, что заглушали шум воды. Оляпка-папа сначала ответил им, а потом уж не обращал на этот визг внимания, все только настороженно оглядывался и вдруг вспорхнул, уцепившись за веточку, которая качалась над течением. Он опустился на ней так низко, что намочил в воде брюшко, снова затрепыхал крыльями, перелетел на камень и поднял головку к небу, похваляясь своей белой манишкой. И еще без передышки свистел, но этому я не удивлялась, потому что знаю: наш Пипша тоже умеет петь, когда у него полный клюв семечек. У Ивуши лопнуло терпение, она заерзала, и мне пришлось двинуть ее локтем. Но вдруг оляпка-папа пригнулся, влетел прямо в поток, который переваливал через затвор, а через минуту он хлопал крыльями под железной поперечиной, и следом раздалось попискивание и щебетание — где-то там он кормил свое семейство. Тут прилетела и села на камень оляпка-мама, у нее тоже был полный клюв, она тоже начала трястись, изображая что-то; в этот момент прямо у камня вынырнул из воды ее муж и, поздоровавшись с ней, снова исчез в воде, как камешек. Я подумала, что вот так оляпки сообщают друг другу, что с ними ничего не случилось, хотя забот у них невпроворот. Ласточки тоже так делают, я это часто замечала. Они тоже кормят своих птенцов но очереди, но, когда сменяют друг друга во второй или в третий раз, одна всегда поджидает другую и только после того, как встретятся, снова берутся за дело.
Однажды я рассказала девочкам в классе, что видела оляпку, как она зимой подлетает под лед. Они мне не поверили, но это была чистая правда. Мы тогда шли с мамой от автобусной остановки на дачу за капустой. Отвод от шлюза совсем замерз, только там, где вода еще бурлила, была полынья. В нее-то и влетела оляпка и стала собирать в воде пищу. А пока она вынырнула, прошло немало времени. Это действительно была оляпка, меня никто не разубедит в этом, я хорошо ее знаю. Некоторые зверушки и птицы вообще ведут себя совершенно иначе, чем о них пишут во всяких книгах, и мне кажется, что писатели очень много придумывают. Рыбы тоже живут по-своему, им совершенно безразлично, что о них знают писатели или рыбаки. Главное, у них самые разные вкусы, я, например, видела, как дядюшка ловил красноперок на кусок сардельки, на которую собирался ловить голавлей. И видела ласку, которая ест в кормушке сало для синиц.
Я бы еще осталась у воды, потому что люблю на нее смотреть и голова от нее не кружится, только Ивча вдруг крикнула: «Папка!» — и я, поглядев на дорогу, увидела нашего папку, как он идет с рюкзаком на спине и несет из деревни покупки для Рыжки и для нас. Мы побежали к нему, и Ивча спросила, купил ли он цельное сухое молоко «Элиго» и детскую кашку «Власту». Папка кивнул:
— У меня все есть. А вы что тут делаете?
Мы ответили, что смотрели на оляпку и что мы здесь с лодкой. Он буркнул: «Хорошо», и вот мы все уселись в наше каноэ и поплыли против течения, мы с Ивчей — впереди, рюкзак посередине, а папка сидел сзади на веслах.
Дядюшка был уже дома, он расположился на лавочке и ел сосиску, а когда увидел, как мы пристаем к мостику, крикнул:
— Знал бы я, что ты пойдешь в деревню, так попросил бы купить лимонаду.
А папка ответил ему на это:
— Успокойся, лимонад я купил, и цени это, потому что я волочил его на своем горбу.
А потом мы все собрались, папка стал вытаскивать из рюкзака все, что принес, и сказал, что сегодня в деревне настоящий сумасшедший дом и что машин там невпроворот. И еще сказал, что выпил кружку бочечного пива, но оно было ужасно теплое, не успело, видно, охладиться.
Бабушка сказала, что от жажды нет ничего лучше, чем стакан «росяной» — так она называет нашу воду из колодца, которая до того холодна, что кувшин запотевает, когда в него наливают воду, но в эту минуту едва слышно пискнула Рыжка — мама подошла и увидела, что к ней пристают мухи.
— Да, чтоб не забыть, — спохватился папка и, сунув руку в рюкзак, вытащил из него зеленую книжку. — Я здесь кое-что принес, специально для вас двоих. Почитайте там о косулях, чтобы вы знали, кого мы, собственно, выхаживаем.
На книжке было написано: «Основы охотничьего промысла». Книжкой тут же завладела Ивча и убежала за дом, уселась и стала читать, делая вид, что она на свете самая главная, поэтому, когда по дороге проходили какие-то туристы, они все оглядывались на нее, словно хотели сфотографировать.
Я отгоняла от Рыжки мух, которые кружили среди папоротника; видно было, как Рыжка просто не выносит их, особенно тех, что быстро летают, но ос и пчел, казалось, обнюхала бы с удовольствием — скорей всего, она когда-нибудь поплатится за свое любопытство.
Тут подошла Ивча, принесла скамеечку, уселась на нее, положила открытую книгу на колени и сказала Рыжке:
— Помни, Рыжка, с сегодняшнего дня у тебя не носик, а рыльце. А вместо языка — лизун, а вместо хвостика — репей, и у тебя не просто копытца, а ты двухкопытное или даже парнокопытное животное.
Минут пять она поражала всех тем, что вычитала из книги. А Рыжка смотрела на нас и, должно быть, думала, что ей совершенно все равно, что о ней говорят охотники, главное, ей среди нас хорошо и у нее в папоротнике хорошая норка.
Подошел папка, почесал Рыжку между ушами и сказал:
— Ну что, как дела у Рыжки? У нее есть все, что положено, или чего-нибудь не хватает?
— У нее нет вверху никаких зубов, — сказала Ивча.
— Это тоже в порядке вещей, — сказал папка. — Разве должны быть у косуль верхние зубы? Видишь, она откусывает и без них. Щиплет листья и траву нёбом. Ей необходимо насыщаться быстро, потому что у нее много врагов. А потом спрячется в густые заросли и спокойно пережевывает.
— Здесь у нее нет никаких врагов, — сказала Ивча.
— Конечно, нет, — подтвердил папка, — но в лесу есть. Прочти: кто только не нападает на косулю! Лиса, барсук, филин, куница, ну и, конечно, дикая свинья. И бродячая собака.
Дядюшка позвал папку, чтобы он привязал ему крючок, папка отошел, а Ивча, должно быть, раздумывала о тех самых врагах косули, так как молчала с минуту, а потом сказала:
— А все же хорошо бы иметь ружье.
Вечером, когда Ивча заснула, я взяла книжку и стала читать. Но от этой книжки все равно мало толку: охотники в основном пишут о взрослых косулях и о том, какие у них должны быть рога. А о детенышах косулиных там почти ничего нет. Только и написано, что детеныш косули, как родится, очень быстро встает на ножки и следует за мамой. Значит, с нашей Рыжкой именно так и получилось: мама ушла от нее, когда увидела, что Рыжка не может встать на ноги. Вообще-то она ужасная бедолага, эта наша Рыжка, одни несчастья валятся на нее с самого начала. Хорошо еще, что она умела кричать и дала о себе знать. Едва родилась, а уж на нее ощерилась смерть, но Рыжка прогнала ее тем, что кричала и кричала, ведь ничего другого она и делать не могла.
Наверное, она бы так и кричала всю ночь, и если бы мы не приехали за ней, то ее услышал бы филин, и Рыжке конец. Сколько уже дней она у нас, а все еще такая маленькая, и ножки у нее точно ложки-мешалки, а уж сколько всего съела! Наверное, ей нужно все сполна возместить — и пищу, и сон, — пока она как следует не окрепнет. Однажды я заметила, что она, когда вот так лежала под яблонькой, вдруг начала грызть глину, пока не добралась до корешков травы, и потом долго их пережевывала, даже песок скрипел у нее на зубах. Может, она так и питалась до того, как мы нашли ее, что же ей еще оставалось! Она жевала глину с корешками и этим утоляла голод и жажду. И быть может, все время надеялась, что мама вернется к ней, и молчала, как мышка. Пищать и кричать она начала, только когда поняла, что взаправду дело плохо, что она осталась совсем одна и все забыли о ней. Если бы она умела говорить, она обо всем рассказала бы нам, но она умеет только смотреть. Мне кажется, что у нее в черных огоньках все записано на косульем языке, но мы его не понимаем, а если и понимаем, так больше всех, наверное, мама.
Я уже засыпала и все в голове у меня смешалось, когда вдруг страшно завопила Ивча. Я так испугалась, что едва не свалилась с кровати. А Ивча визжала и, размахивая руками, кинулась ко мне, а я никак не могла найти выключатель от настольной лампочки, но тут проснулся папка и зажег свет.
— Что такое? Что случилось? — ворвался папкин голос в этот крик и переполох, и папка уже летел к нам и зажег у нас свет.
Ивча прыгнула к нему, схватила за ногу, трясясь как в лихорадке. Мама тоже прибежала, мы просто потеряли голову из-за этих воплей, а Ивоушек кинулась к маме и давай орать:
— Там!
Когда мы взглянули на дымоходную трубу, то увидели, что в штукатурку вцепилась коготками маленькая, ушастая и лохматая летучая мышь.
— Она подняла ветер у самого моего носа, — жаловалась Ивча. — Я почувствовала этот ветер, а я ведь просила Ганку открыть окно только на шпингалет.
Папка лишь покачал головой и распахнул окно настежь. Летучая мышь опомнилась от страха и фьють — скрылась во тьме. Она наверняка была едва жива от этого крика и перепугалась еще больше, чем мы, но окно пришлось закрыть — Ивче все равно ничего нельзя было втолковать. А в основном меня разозлило, что она опять хотела все свалить на меня, будто я нарочно наслала на нее летучую мышь. Разве не понятно, что если мы спим на природе, то к нам в комнату залетают осы, разные ночные бабочки, а иногда под утро и любопытные синички? Из-за нашего Ивоушека, который днем строит из себя великого храбреца, а ночью становится ужасным тихоней и умудряется здорово перетрусить, что же, мне спать при закрытом окне?
Когда родители ушли, я сказала:
— Ивоушек, это была не просто летучая мышь, а копьеносая. Она хотела твоей крови напиться.
Ивча бросила в меня Вольфа, и тут уж я не стерпела и послала ей Вольфа обратно. В этот момент раздался папкин крик:
— Если вы там сию же минуту не угомонитесь, я вас как следует вздую.
Мы, конечно, притихли, и я вспомнила тот вечер, когда мы играли в «Дружище, улыбнись». Тот, кто проигрывал, должен был обойти дачу с фонарем и повторять при этом: «Привет, духи, я не умею играть». Я проиграла дважды и спокойно все сделала, потому что знаю: никаких духов нет. Когда же пришла очередь Ивчи, которая сама эту игру и затеяла, она взяла фонарь, подошла с ним только к дверям — и ни с места. Она струсила и ничего не сделала, а когда я сказала маме, что это не по правилам, мама ответила, что Ивча еще маленькая и что вообще нечего выдумывать такие глупости.
Но ведь эту глупость выдумала Ивча, только об этом все уже забыли. Она надеялась, что ей повезет и она выиграет, и заранее радовалась, что увидит, как я хожу с фонарем вокруг дачи.
Больше всего разных духов обретается вокруг бабушки. Одни дергают ручку веранды, другие ломятся к бабушке через курятник и шумят. Наша бабушка водит дружбу с духами, ей можно сто раз говорить, что в курятнике живут мыши и землеройки, у нее на этот счет свое мнение, и никто ее не переубедит.
Утром бабушка спросила, что за крик был ночью, а когда мы рассказали, она начала нашего Ивоушека жалеть, гладить по голове и сразу же натерла ему полную тарелку моркови с яблоком — уж если есть в нашем доме у кого-нибудь блат, так это у Ивчи, которая об этом знает и потому жуткая проныра. Она, конечно, делала вид, что морковь ей очень нравится, и набивала ею живот, хотя я-то хорошо знала, что она с удовольствием запулила бы ее вместе с тарелкой в воду. Права мама, когда говорит, что наш Ивоушек большой комедиант.