ТОХТАМЫШ
Вы боитесь меча, и Я наведу на вас меч, говорит Господь Бог.
Хан Золотой Орды Тохтамыш появляется на горизонте русской истории так же внезапно, как исчезает. Никаких сведений о его происхождении, воспитании, склонностях и привычках русские источники не сохранили.
Тохтамыш имел, конечно, собственную жизнь. У него была мать, которую он, вероятно, любил и чтил, были братья и сестры, сыновья и дочери… Он с наслаждением гонял по степи на быстрых лошадях и затаив дыхание следил за полетом беркута. Вероятно, в его жизни было много хорошего. Однако мы знаем о нем только одно: Тохтамыш взял и сжег Москву.
26 августа 1382 года — самый страшный день во всей истории средневековой Москвы. За несколько часов цветущий и многолюдный город превратился в дымящееся пепелище. Одни летописи сообщают, что погибших было 12 тысяч, другие говорят — 24 тысячи (43, 146; 25, 204). Сколько русских людей ордынцы взяли в плен и угнали в рабство — этого не знает никто…
Честь и месть
С Тохтамышем Дмитрий Донской, строго говоря, вообще не воевал. Перед самым приходом татар он покинул Москву и «поеха в свои град на Кострому» (72, 423). Княгиня Евдокия и дети великого князя поначалу остались в Москве, но потом вырвались из охваченного волнениями города и поспешили вслед за главой семейства в Кострому.
Кострома входила в состав великого княжения Владимирского и потому была для Дмитрия «своим» городом. На первый взгляд его удаление в Кострому можно толковать как проявление эгоистической заботы о собственной безопасности. Действительно, этот маршрут был оптимальным в случае погони. Река Кострома, давшая имя городу, своими верховьями уходила далеко на север, в глухие вологодские леса, куда не добирались татарские разъезды. Однако выигрывая в безопасности, Дмитрий… проигрывал в славе. Его слишком похожий на бегство поспешный отъезд из Москвы давал повод для злословия. И недруги Москвы охотно этим поводом воспользовались…
В новгородском летописании первой половины XV века прослеживается завуалированное библейскими аллюзиями осуждение князя Дмитрия за его далеко не героическое поведение во время нашествия Тохтамыша (281, 22). Понятно, что не только новгородцы, сильно пострадавшие от тяжелой руки внука Калиты, но и в гораздо большей степени москвичи имели основания хулить Дмитрия и осуждать его «костромскую стратегию». Однако московские летописи, рассказывая о событиях 1382 года, ни единым словом или намеком не упрекают своего князя. И дело здесь не только в сервильности. Московские книжники лучше новгородских знали подоплеку событий, мотивы поведения тех или других лиц. Они знали, что применительно к великому князю речь может идти не столько о его личном мужестве — в недостатке которого едва ли можно упрекнуть человека, бросившего вызов Орде, — сколько о стратегическом просчете и роковом стечении обстоятельств.
Сам по себе отъезд правящего князя из города, которому угрожает осада многочисленного неприятеля, был вполне обычным делом (283, 52). (Некоторые исследователи видят в этом даже своего рода военно-тактический прием (283, 55).) Так, перед подходом войск Батыя Юрий Всеволодович уехал из Владимира, Василько Константинович — из Ростова, а Даниил Галицкий — из Киева. Этих князей нельзя заподозрить в банальной трусости. Скорее такое поведение объяснялось личностным характером средневековых войн. Один правитель шел войной на другого «за свою обиду» или «за свою честь». Отсутствие в городе главного «обидчика» облегчало заключение мира. Примечательно, что, рассказывая о больших войнах, средневековые писатели особое внимание уделяли судьбе побежденного правителя.
В ситуации 1382 года эта вечная схема имела некоторую специфику. «Царь» Тохтамыш пришел наказать своего провинившегося «служебника» и данника — князя Дмитрия Московского. Разумеется, Мамай был врагом Тохтамыша, а потому тот вовсе не думал мстить русским за «обиду» бекляри-бека. Но, выйдя на битву против Мамая, московский князь посягнул на верховную власть Орды (265, 145). Уверения московских послов о том, что князь Дмитрий поднял мятеж не против Орды как властной системы, а против узурпатора ханской власти бекляри-бека Мамая, вероятно, вызывали у Тохтамыша кривую усмешку…
(В своих исторических размышлениях Л. Н. Гумилев коснулся и событий 1382 года. Причиной нашествия Тохтамыша — в его изображении — оказались клевета и провокация. «Стремясь поссорить Дмитрия Донского с ханом Тохтамышем, Борис (Константинович. — Н. Б.) с племянниками состряпали хитрый донос о том, что Москва и Рязань хотят перейти на сторону Литвы — главного противника татар. Тохтамыш поверил доносу: сибиряку и в голову не пришло, что его обманывают. И дело было не только в наивности человека, незнакомого с ложью. Перед нами результат изменения уровня пассионарности в самой Орде, ибо лучшая ее часть, наиболее интеллектуальная и опытная, погибла во время „Великой замятни“, истребленная теми же татарами-сибиряками, и подать хану дельный совет было просто некому» (141, 165). Весь этот словесный ковер соткан из пестрых нитей достоверного, возможного, вероятного и невероятного. Причем последние явно преобладают.)
Итак, Тохтамыш шел войной на Дмитрия Московского и тех, кто посмеет стать на сторону русского князя. При таком подходе отсутствие Дмитрия в Москве увеличивало шансы на мирный исход дела. Москвичи могли отсидеться в крепости и откупиться от татар, заплатив выкуп. Именно так, например, уладится дело во время нашествия на Москву правителя Орды Едигея зимой 1408 года.
Узнав о приближении Тохтамыша, Дмитрий Московский пытался собрать общерусское войско. Потерпев неудачу из-за эгоизма князей, а может быть, и общей слабости боевых сил Руси после Куликовской битвы, он уехал из Москвы в Кострому. Кострома была наилучшим местом не только из соображений безопасности, но также для тактического выжидания. Ее окружали владения ярославских и ростовских князей — участников Куликовской битвы и давних союзников Москвы. Им не приходилось ждать пощады от Тохтамыша.
Безусловно, Дмитрий надеялся на то, что хан не станет тратить время на долгую осаду московской крепости. Этого не позволяла сама природа многотысячного конного войска, подобно саранче пожирающего всё на своем пути. Орда не могла долго стоять на месте. А взять белокаменную Москву с налету, «изгоном», не удалось даже военному гению Ольгерду.
Обдумывая ситуацию, Дмитрий, казалось бы, учел всё. И выбрал тактику отхода и выжидания. Но всегда найдутся вещи, не поддающиеся учету. Они-то зачастую и решают исход войны.
В этой связи можно упомянуть еще об одной реконструкции событий 1382 года, предложенной современным исследователем. «Поведение Дмитрия Донского и Владимира Андреевича с трудом поддается объяснению. По меньшей мере, один из них мог бы возглавить оборону столицы. Очевидно, братья рассчитывали на более долгую осаду Москвы и создание угроз сразу с двух флангов орде Тохтамыша. Слишком быстрая развязка нарушила эти планы» (233, 98).
Нашествие
Тохтамыш многому научился у Тимура. В частности, он знал, какое огромное значение для успеха кампании имеют внезапность нападения и быстрота передвижения. Перед выступлением в поход на Русь он приказал схватить и перебить всех находившихся в Орде и Волжской Болгарии русских купцов, которые могли бы послать в Москву скорую весть о начале похода. Их товары были разграблены, а корабли использованы для переправы ханских войск через Волгу.
Выступив в поход, Тохтамыш стремительно шел к Москве, не отвлекаясь на второстепенные цели.
Автор «Повести о нашествии Тохтамыша» при всем трагизме своего рассказа не упускает случая сказать комплимент московским князьям. В частности, он замечает, что, несмотря на все усилия Тохтамыша скрыть от русских свои намерения, ему это не удалось. «Но обаче (однако. — Н. Б.) суть неции доброхоты на пределех ордынскых на то устроени, поборници суще земли Рустеи» (25, 192). От них-то в Москве заранее узнали о выступлении Тохтамыша. Но и этот выигрыш времени не смог спасти положение.
Словно черная туча, орда Тохтамыша надвигалась на Русь. Сильнейшие русские князья спешили выразить свою покорность новому «царю». От своих осведомителей Тохтамыш, конечно, знал настроения и союзнические отношения русских князей. Дмитрий Константинович Суздальский — союзник Дмитрия Ивановича по «переяславской коалиции», виновник избиения ордынских послов в Нижнем Новгороде в 1375 году и, наконец, тесть московского князя — имел все основания опасаться возмездия. Понимая это, суздальский князь в знак полной покорности послал к Тохтамышу своих сыновей Василия и Семена. Олег Рязанский — вечный хитрец и двурушник — не только поспешил поклониться Тохтамышу, но и показал ему броды на Оке. Михаил Тверской затаив дыхание следил за развитием событий и, кажется, готов был предложить Тохтамышу свою помощь в разгроме Москвы.
Единственным из сильных князей, сохранившим верность Дмитрию, был его двоюродный брат Владимир Серпуховской. Впрочем, его действия можно понимать по-разному. Подобно Дмитрию, он покинул свою удельную столицу и ушел с дружиной на север, в район Волока Ламского. Эта позиция, безусловно, явилась результатом тщательного обдумывания и имела многоцелевой характер. На первом месте стоял вопрос личной безопасности. Как верному сподвижнику Дмитрия и герою Куликова поля, Владимиру не приходилось ожидать пощады от Тохтамыша. Из Волока Ламского Владимир в случае татарской погони мог через Зубцов и Ржев уйти в Литву.
Но дело было не только в личной безопасности. Встав с полками у самой южной границы Тверского княжества, Владимир явно посылал Михаилу Тверскому некий вызов, содержание которого историки понимают по-разному. Одни полагают, что Владимир, исполняя указание Дмитрия Ивановича, своим маневром предостерегал давнего врага Москвы от соединения с Тохтамышем. По мнению других, Владимир, напротив, считал московского кузена «политическим трупом» и спешил навстречу тверскому князю. Первое мнение подтверждается последовавшими за этим эпизодом многими годами союзнических и добрых отношений между братьями, которые, впрочем, не исключали и ссор.
Заметим, что согласно общепринятой военной практике русские князья нередко занимали позицию где-нибудь неподалеку от города, осажденного неприятелем. Оттуда они нападали на врага одновременно с горожанами, делавшими вылазку из крепости. Этот двойной удар — во фронт и в тыл — часто заставал неприятеля врасплох и приносил успех осажденным. Возможно, нечто подобное предполагали совершить Дмитрий Московский и Владимир Серпуховской по договоренности с осажденными москвичами. Расстояние от Москвы до Волока Ламского конное войско могло преодолеть за два дня.
Как бы там ни было, но отъезд Владимира из Серпухова имел для города те же последствия, что и отъезд Дмитрия — для Москвы. Тохтамыш «преже всех взя град Серпохов и огнем пожже» (25, 190). Вероятно, тогда же сгорел и новый Троицкий собор.
Отсутствие в городе князя едва ли было решающим фактором падения Серпухова. Численное преимущество татар было столь велико, что практически не оставляло шансов его защитникам.
Смятение и безвластие
«Повесть о нашествии Тохтамыша», содержащаяся во многих летописях, представляет смесь ранних источников (в том числе свидетельств очевидцев событий) с позднейшими дополнениями, а также комментариями риторического и церковно-дидактического характера. В этой пестрой смеси трудно выделить зерно исторической истины. И всё же пунктир событий прослеживается достаточно четко.
Войско Тохтамыша, разоряя всё на своем пути, шло от Серпухова к Москве. Между тем в городе кипели страсти. Одни хотели бежать из Москвы, а другие, напротив, собирались сесть в осаду и держаться до последней возможности. Почуяв безвластие, городской плебс вышел на улицы и занялся грабежом богатых домов, владельцы которых предусмотрительно покинули Москву.
В городе возродилось давно забытое вече. Собравшиеся на вече москвичи приняли решение сесть в осаду и не выпускать никого за городские ворота. Своим предводителем они выбрали случайно оказавшегося в Москве (а может быть, присланного сюда Дмитрием Ивановичем) литовского князя Остея — внука Ольгерда. Переполненная беженцами из окрестных сел и деревень, московская крепость затворила свои железные ворота. Однако «лучшие люди» — княгиня Евдокия с детьми, митрополит Киприан и бояре — сумели всё же добиться того, чтобы их выпустили из Москвы. Княгиня отправилась вслед за мужем в Кострому и по дороге едва не попала в руки татар. Митрополит поехал в Тверь, совершив тем самым едва ли не главную политическую ошибку своей жизни. Москвичи помнили, как митрополит Алексей сидел в осаде (и даже руководил обороной Москвы) во время нашествия Ольгерда, и имели основание ожидать такого же мужества от Киприана. Но византийский интеллектуал и дипломат не был «мужем брани». Выбравшись из обреченной Москвы, он спасся от ордынской сабли, хотя и упустил возможность войти в историю Русской церкви одним из ее святых мучеников.
Передовые отряды татар подошли к Москве 23 августа 1382 года. Узнав, что князя Дмитрия в городе нет, степняки, не начиная боевых действий, расположились у города. Обрадованные малой численностью «поганых», москвичи с городских стен принялись насмехаться над ними. В ответ татары грозили саблями. Отношения быстро накалялись.
На другой день к Москве подошли основные силы Тохтамыша. Теперь москвичам стало не до смеха. Меткие ордынские лучники не позволяли горожанам появиться на стенах. Затем, следуя своей обычной тактике, татары начали штурм города. Три дня подряд они пытались взобраться на стены и проникнуть в город. Благодаря численному превосходству, Тохтамыш вел штурм непрерывно, сменяя одни полки другими. Москвичи не имели такой возможности и падали с ног от изнеможения. Однако крепость держалась. Развязка наступила 26 августа 1382 года.
Не желая затягивать дело, Тохтамыш пошел на хитрость. Он велел суздальским князьям Василию и Семену (родным братьям московской княгини Евдокии) выступить в роли посредников. Подъехав к городским воротам, они обратились к москвичам от имени хана с увещанием. Суть его состояла в том, что отсутствие в городе князя Дмитрия устраняет причину войны — желание хана покарать провинившегося слугу. Таким образом, ничто не мешает заключить мир. Для этого москвичам достаточно почтить хана как своего господина и сдать город на его милость.
«Царь вас, своих люди, хощет жаловати, понеже неповинни есте, и несте достойни смерти, не на вас бо воюя прииде, но на Дмитриа, ратуя, оплъчися. Вы же достойни бысте милования. Иного же ничто же не требуеть от вас, развее токмо изыдете противу его в сретение ему с честью и з дары, купно и с своим княземь, хощет бо видети град съй и в онь внити, и в немь побывать, а вам дарует мир и любовь свою, а вы ему врата градные отворите» (25, 196).
Соблазнившись возможностью благополучного исхода, москвичи собрали хану богатые дары и выслали из города многочисленную депутацию во главе с князем Остеем, боярами и духовенством. Татары набросились на депутатов, перебили их и, пользуясь суматохой, ворвались в открытые городские ворота. Одновременно начался общий штурм города. Вскоре Москва была в руках завоевателей. На узких улицах города кипели отчаянные схватки. Местами вспыхнул огонь, быстро распространившийся по всему деревянному городу. В некоторых летописях говорится, что город подожгли татары (43, 145). Не имея возможности выбраться, люди гибли в огне и дыму. Крики ярости и отчаяния сливались в дикий вой умирающего города. Тот, кто слышал этот вопль, не мог забыть его до конца своих дней.
«Везде же крик и вопль велик страшен бываше, яко не слышати друг друга вопиюща, множеством народа кричаща» (25, 198).
После взятия Москвы Тохтамыш разослал свои отрады для разгрома городов Московского княжества и великого княжества Владимирского — Владимира, Юрьева Польского, Звенигорода, Дмитрова, Можайска и Переяславля Залесского. Жителей Переяславля спасло большое озеро, на берегу которого стоит город. Собрав все имевшиеся в наличии корабли, лодки и плоты, они погрузились на них и вышли на середину озера. Татары не стали тратить время на постройку судов и ушли, бросив огонь на опустевший город.
Один из отрядов Тохтамыша был послан на Волок и наткнулся там на войско Владимира Серпуховского. Герой Куликова поля не дрогнул: одни татары были уничтожены, другие рассеяны. Согласно летописцу, узнав об этом сражении, Тохтамыш встревожился и стал понемногу отводить свои войска. Однако это суждение скорее можно объяснить патриотическими настроениями летописца, нежели отнести к реальным обстоятельствам войны. Тохтамышу просто не хотелось долго стоять на смрадном московском пепелище.
По дороге обратно в степь Тохтамыш сжег Коломну и разорил Рязанское княжество, забыв об услугах, оказанных ему Олегом. По обыкновению татары уводили с собой множество пленных, которых с нетерпением ждали работорговцы на всех базарах Средиземноморья. Лишь немногие пленники — как правило, самые знатные — могли надеяться на то, что их найдут в Орде и выкупят из неволи друзья или родственники. Исследователи средневековой черноморской торговли отмечают, что в конце XIV — первой половине XV века русские рабы через Тану и Каффу потоком хлынули на рынки Черного и Средиземного морей. Лишившись доходов от регулярного поступления русского «выхода», ордынская знать компенсировала эти убытки грабительскими набегами на русские земли. Такова была цена, которую пришлось заплатить подданным Дмитрия Ивановича за свободу и славу своего государя (170, 48).
На пепелище
Спустя несколько дней после ухода Тохтамыша князья Дмитрий и Владимир вернулись в Москву. Точнее — вернулись на то место, где еще совсем недавно была цветущая столица Северо-Восточной Руси, а теперь простиралось бескрайнее пепелище. Это зрелище поистине потрясало душу. Среди обуглившихся бревен лежали обгорелые мертвые тела. В воздухе стоял невыносимый трупный запах.
Братья многое повидали в жизни. Оба видели заваленное трупами Куликово поле. Но глядя на растерзанную и сожженную Москву, они плакали, словно дети:
«И видеша град взят, и пленен, и огнем пожжен, и святыа церкви разорены, а людий побитых трупиа мертвых без числе лежаще. И о семь сжалиси зело, яко и расплакатися има съ слезами» (25, 204).
Прежде всего следовало поскорее похоронить мертвых. Княжеские дружинники не хотели служить могильщиками. Только за хорошие деньги можно было найти охотников на такое дело.
«И повелеша (князья. — Н. Б.) телеса мертвых хоронить, и даваста от 40 мрътвець по полтине, а от 80 по рублю. И съчтоша того всего дано бысть от погребениа мертвых 300 рублев» (25, 204).
Эта простая арифметика дает примерную цифру человеческих потерь. Нашествие Тохтамыша обошлось Москве в 24 тысячи погибших, не считая пленных. Однако в плен татары уводили детей, а также молодых мужчин и женщин, в погребальный же расчет шли все погибшие. Соответственно, пленных было уведено гораздо меньше, чем погребено мертвых. Кроме того, среди мертвых было много жителей окрестных сел и монастырей, укрывшихся в Москве от нашествия Тохтамыша. Учитывая всё это, можно думать, что общая численность населения Москвы в эпоху Дмитрия Донского не превышала 30–40 тысяч человек. (Примерно так же оценивают специалисты и численность населения Великого Новгорода в XIV–XV веках.) Отсюда несложно вывести и примерную оценку мобилизационного потенциала Москвы и Московского княжества. Эти числа были на порядок ниже, чем аналогичные показатели для Золотой Орды. Проще говоря, Дмитрию Московскому в лучшем случае можно было считать своих воинов тысячами, а Мамаю или Тохтамышу — десятками тысяч, «туменами».
Степной волк
В русской истории существуют своего рода семантические пары, связанные по принципу «добро» — «зло». Это Илья Муромец — и Соловей Разбойник, Борис и Глеб — и Святополк Окаянный, Евпатий Коловрат — и Батый.
Дмитрий Донской выступает в такой же связке с двумя «антигероями» — Мамаем и Тохтамышем. При этом два последних воспринимаются как в некотором роде одно лицо. Мамай — это несостоявшийся Тохтамыш. А Тохтамыш — состоявшийся Мамай. Оба имели одну цель: разгромить Русь, вернуть ее обратно в рабское ярмо. Эту идею могла бы хорошо выразить монета, на одной стороне которой изображен Мамай, а на другой — Тохтамыш. Такой монеты, конечно, не существует. Но существуют монеты, чеканенные в Москве, где на одной стороне присутствует имя великого князя Дмитрия Ивановича, а на другой — имя Тохтамыша. И это тоже глубоко символично…
Историческая судьба Мамая и Тохтамыша сложилась по-разному. Имя первого мелькает в фольклоре и топонимике (Мамаев курган). Известное присловье — «как Мамай прошел» — означает полный разгром и беспорядок. А между тем Мамай никогда не был на Руси. Тохтамыша же, учинившего невиданный разгром Москвы, знают только историки и прилежные школьники. Таинственные законы человеческой памяти выхватывают из прошлого одно и оставляют в забвении другое…
Дмитрий Московский победил порученцев Мамая на реке Воже и его самого — на Куликовом поле. Впрочем, оба сражения носили, если так можно выразиться, промежуточный характер. Война продолжалась, и бекляри-бек собирал силы для нового похода на Русь. И неизвестно, чем кончилось бы «розмирие» Москвы с Мамаем, если бы не вмешательство Тохтамыша. Вполне вероятно, что оно кончилось бы тем же, чем и поход Тохтамыша — разгромом Москвы… Но это уже область ненавистного историкам сослагательного наклонения…
Нашествие Тохтамыша и разгром татарами Москвы 26 августа 1382 года — черное пятно на репутации Дмитрия Московского как полководца и правителя. Такое суждение можно вывести из самого факта катастрофы. Последствия этой катастрофы один живший в ту пору книжник определил следующим образом.
«И аще бы мощно было ти вси убытки и напасти и проторы исчитати, убо не смею рещи, мню, яко тысяща тысящ рублев не иметь числа» (34, 338).
В ряду потерь, которым нельзя назвать цену, стоят и книги, собранные перед нашествием в один из кремлевских соборов. Вероятно, книги приказал собрать митрополит Киприан, чтобы спасти их от гибели. Вот что рассказывала об этой истории Троицкая летопись. «Книг же толико множество снесено со всего города и из загородья и из сел и в зборных церквах, до тропа (свода. — Н. Б.) наметано, схраненья ради спроважено, то все без вести створиша» (72, 423). Огонь уничтожил всё книжное собрание ранней Москвы. Можно только гадать о том, какие духовные сокровища, какие уникальные рукописи превратились в огонь и дым…
Итак, признаем печальную истину: политика великого князя Дмитрия Ивановича привела к тому, что Московско-Владимирская Русь пережила тяжелейшую за два века ордынского ига катастрофу.
Судьба Тохтамыша: взлет
Взлеты и падения Тохтамыша как правителя неразрывно связаны с историей знаменитого среднеазиатского завоевателя Тимура (1336–1405). Можно сказать, что Тимур был богом войны, а Тохтамыш — его падшим ангелом.
«В 1376 году, когда Тимур отдыхал от своих тяжких трудов, при его дворе появился Тохтамыш, личность весьма незаурядная, по прямой линии происходившая от ханов Золотой Орды, — рассказывает французский востоковед Жан-Поль Ру. — В жизни Великого эмира ему была предназначена роль первого плана. Тохтамыш имел прекрасный рост и, как станет известно впоследствии, вопреки наговорам недоброжелателей, являлся человеком отважным, умным, энергичным, справедливым и если не гениальным, то, по меньшей мере, талантливым. То был один из родственников Урус-хана (ок. 1361–1377), правителя Кок-Орды, шестой наследник хана Орды на землях удела Джучи (Золотой Орды, или Кипчакского улуса), приблизительно соответствовавшего территории современного Казахстана; некоторые считали Тохтамыша его племянником, иные — одним (то ли близким, то ли далеким) из его двоюродных братьев. Он претендовал было на правление Ордой, но, изгнанный Урусом, пришел искать убежище в Самарканде.
Тимур встретил его с почестями, приличествовавшими истинному потомку Чингисхана, усердствуя тем более, что надеялся увидеть его во главе Золотой Орды, а ежели не удастся сделать из него союзника, то, уж конечно, стражем своих северо-западных рубежей. Но главным было то, что гость покорил Великого эмира своею персоною, и тот сразу проникся к нему дружескими чувствами и оставался им верен неизменно. Несмотря на затяжные войны, с которыми они ходили друг на друга, Тарагаев сын (Тимур. — Н. Б.) проявлял по отношению к Тохтамышу снисходительность необычайную; так, когда-то отдав ему свою сестру, он забирать ее обратно не думал никогда!
Великий эмир дал под начало своему новому другу войско, а также три укрепленных города, стоявших на берегу Сырдарьи, на ордынской границе: Отрар, Сабран и Сыгнак. Урус-хан, увидев для себя опасность в принятии изгнанника и в определении ему местопребыванием стана, располагавшегося в непосредственной близости от своих владений, немедленно на него напал. Слишком слабый, чтобы дать ему отпор, Тохтамыш возвратился в Самарканд…» (280, 63).
В ходе этой войны Тохтамышу случалось попадать в такие отчаянные переделки, которые напоминают некоторые эпизоды боевой юности Чингисхана. Несомненно, он умел владеть собой, превозмогать боль от ран и прямо смотреть в лицо судьбе.
«Война (с Урус-ханом. — Н. Б.) сделалась неизбежной. Тимур вновь послал Тохтамыша в Сабран, но того прогнали опять. Тогда Великий эмир отправился в поход сам. Стояла зима 1376/77 года. Схватки были жестокими. В конечном итоге Уруса разбили на его собственных землях, примыкавших к Тимуровой державе, где-то между Сыгнаком и Отраром, а затем отбросили в степи, где со временем он и скончался. Продолжатели его дела, сыновья Йохта-Кия и Тимур-малик, сначала первый, а затем второй, борьбу продолжили. Для Тохтамыша наступила полоса неудач; однако, благодаря присланному Тимуром подкреплению, он в конце концов победу одержал и, нанеся врагам сокрушительный удар, занял их место в Кок-Орде (зима 1377/78 года). Не прошло и трех лет, как он стал владыкой Кипчакского улуса, сумев вновь объединить удел Джучи. То был успех блистательный и громкий; правда, со слишком большими трудностями Тохтамышу столкнуться не довелось» (280, 64).
Средневековые войны были жестокими и кровавыми. Мирное население рассматривалось как добыча победителей. Для достижения победы хороши были все средства. Но даже на этом мрачном фоне действия Тохтамыша отличались коварством и вероломством. Об этом свидетельствует и рассказ современника событий о взятии войсками Тохтамыша города Тебриза в Северном Иране в 1385 году. Многие детали этой трагедии напоминают взятие Тохтамышем Москвы.
«Войско Токтамыш-хана, пройдя Дербент и область Ширван, прибыло в Тебриз. Тебризцы, загородив деревьями входы в свои улицы и кварталы, укрепились. Тебриз был чрезвычайно населен. Жители вооружились и оберегали свои улицы и дома. Когда войско Токтамыша прибыло, то оно увидело город в таком виде и жителей сопротивляющимися. Они [воины] расположились в Шенб-и-Газани, 8 дней ходили вокруг города, но никак не могли отыскать случая и возможности [овладеть им]. Отправили они человека и потребовали эмира Вели. Сошлись для заключения мирных условий. Эмир Вели заключил мир на таком условии, что они со своей стороны из города дадут 250 туманов золота, которое будет ценою подков их лошадей, а те уйдут.
В четверг… месяца… 787 г. [12 февраля 1385 — 1 февраля 1386 г.] жители города собрали ходжей и постановили, чтобы каждый ходжа в пятницу утром принес и сдал по одному туману золота в монете. Утром в пятницу нукеры эмира Вели пришли, привели своих казначеев и занялись счетом золота. Так как была пятница и мир был заключен, то жители города сочли себя безопасными и сложили оружие. Узнав об этом, войско Токтамыша извлекло мечи, ворвалось в город и занялось убийством и грабежом. Жителям города не оставалось более возможности сопротивляться. Восемь суток около 100 тысяч человек немилосердных неверных, вторгнувшись в этот город, убивали, грабили, никому не оказывали сострадания и милосердия. Женщины и мужчины, босые и голые, да младенцы сидели у дорог, улиц и кварталов, посреди снега и льда. Неверные приходили, осматривали и уводили всех молодых красивых женщин, девиц и юношей. Они брали также некоторых других, отводили их в дома их и подвергали их тяжелым пыткам. Те указывали спрятанные вещи, и эти проклятые уносили их. Если пишущий [эту] книгу целый год сряду будет писать рассказы о том, что случилось с этим городом и с этими мусульманами, то он [все-таки] не кончит и даже не сможет передать и части десятой доли того [рассказа]…» (11, 280).
Судьба Тохтамыша: падение
Овладев Золотой Ордой и усмирив Русь, Тохтамыш почувствовал себя настолько уверенно, что вступил в борьбу со своим покровителем Тимуром за территории современного Азербайджана. Эти земли издавна были предметом спора между ханами Золотой Орды и правившими в Иране представителями другой линии Чингизидов — потомками хана Хулагу, сына Толуя. Возможно, сам Тохтамыш и не желал этой войны. Однако вместе с троном Золотой Орды он получил и груз традиционных обязанностей и задач золотоордынских правителей…
Многолетняя борьба Тохтамыша с Тимуром свидетельствует как о незаурядных дарованиях этого хана, так и об огромном военном потенциале степной державы. Однако по иронии судьбы палач Москвы Тохтамыш оказался одновременно и могильщиком Золотой Орды. Его воинственность и честолюбие, отказ подчиниться Тимуру в конечном счете погубили Золотую Орду. Ее военный потенциал был растрачен в бесконечной войне с Тимуром, завершившейся поражением Тохтамыша. Десятки тысяч кочевников сложили головы в степных баталиях. Большие торговые города, включая Сарай, были разграблены во время нашествия Тимура в 1395 году. «Последствия походов Тимура на Золотую Орду были подобны последствиям похода Бату на Русь», — заметил русский историк Г. В. Вернадский (110, 284). Эту аналогию можно продолжить. Разгром Сарая Тимуром в 1395 году был таким же тотальным и свирепым, как разгром Москвы Тохтамышем в 1382-м. Так волею судьбы совершилось историческое возмездие.
После ухода Тимура Тохтамыш некоторое время кочевал в Крыму, а потом вынужден был уйти в Литву, под защиту Витовта. Литовский князь принял татар Тохтамыша с радостью и расселил их во внутренних районах Литвы. Вероятно, он надеялся использовать их в войнах с Польшей и Орденом.
История Тохтамыша состоит из трех глав. В первой он действует как марионетка в руках Тимура, однако со временем набирает силу и проявляет характер. Во второй главе на смену марионетке приходит самостоятельный правитель, поднявший меч на своего бывшего покровителя. Однако Тимур оказался сильнее Тохтамыша и как полководец, и как повелитель, способный в трудных обстоятельствах воодушевлять своих людей. Проиграв все сражения с Тимуром, Тохтамыш в итоге возвращается к роли марионетки. На сей раз его покровителем становится великий князь Литовский Витовт — фигура, сопоставимая с Тимуром по своим выдающимся и разносторонним дарованиям.
«…Необходимо иметь в виду, что многие литовско-русские князья считали Золотую Орду главным врагом и были готовы поддержать любую попытку как Москвы, так и Литвы бороться против монголов», — писал Г. В. Вернадский (110, 286). И далее: «…Зимой 1397/98 г. Витовт повел свою армию вниз по Днепру и, говорят, достиг побережья Черного моря. Местные татарские орды, встреченные им на своем пути, не оказали сколько-нибудь серьезного сопротивления. Весьма вероятно, что они не симпатизировали ханскому правительству (Тохтамыш еще оставался в то время ханом). Тысячи из них сдавались, и их расселяли в районе Тракая. Главная цель похода была, кажется, нащупана. В то время Витовт вряд ли ожидал оказаться способным сокрушить монголов. Но гражданская война и просьба Тохтамыша о помощи изменили всю картину. Теперь Витовт мог надеяться, используя Тохтамыша как марионеточного хана, установить свой сюзеренитет над всей Золотой Ордой. Приняв решение, Витовт начал тщательную подготовку к походу, который, он надеялся, закончится завоеванием Золотой Орды» (110, 287).
Однако результат оказался другим. В битве на реке Ворскле в августе 1399 года Витовт и Тохтамыш потерпели сокрушительное поражение.
«Даже после этой катастрофы Тохтамыш не оставил своих попыток вернуть власть в кипчакских степях. Витовт предложил воинам Тохтамыша земельные наделы в Литве, если они пойдут к нему на службу. Хотя многие из них приняли предложение, Тохтамыш вернулся в степи с небольшим отрядом верных единомышленников и начал против Едигея партизанскую войну. После поражений в нескольких столкновениях он ушел на восток и нашел пристанище в Тюмени, в Западной Сибири. Оттуда он отправил посла своему бывшему сюзерену Тимуру, еще раз испрашивая покровительство и предлагая союз против Едигея. Тимур милостиво принял посла Тохтамыша в городе Отрар в январе 1405 года. Тимур тогда стоял на пороге своего нового похода против Китая. Его, вне всякого сомнения, беспокоил быстрый подъем сил Едигея и, чтобы предотвратить возможность нападения Едигея на Центральную Азию во время его отсутствия, он был рад использовать Тохтамыша против Едигея, как он использовал Едигея против Тохтамыша десять лет назад. Ни Тимуру, ни Тохтамышу не суждено было воспользоваться плодами их нового союза. Тимур скончался в Отраре 18 февраля 1405 года. Тохтамыш, по-видимому, умер в Тюмени примерно в то же время или вскоре после того. В любом случае, его имя не упоминается после этой даты в доступных нам источниках» (110, 286).
Судьба была жестокой не только к самому Тохтамышу, но и к его детям. Вскоре после кончины Тохтамыша в Орде пришел к власти его заклятый враг бекляри-бек Идигей (в русских источниках — Едигей). Спасаясь от его расправы, сыновья Тохтамыша Джелал-ад-Дин и Керим-Берди бежали в русские земли. Сын Дмитрия Донского великий князь Василий Дмитриевич принял Тохтамышевичей (277, 65). Опасаясь гнева Едигея, он некоторое время скрывал их в глубине своих владений. Однако дело вскоре открылось. В 1408 году Едигей совершил внезапный набег на Москву, причиной которого он сам называл дружбу Василия с сыновьями Тохтамыша. Но и после этого татарские «царевичи» оставались на Руси. Так продолжалось до 1412 года, когда один из них, Джелал-ад-Дин, сумел оттеснить Едигея и захватить власть в Сарае. В том же году Василий Дмитриевич поехал в Орду, чтобы проведать старого знакомого и поздравить с восшествием на трон. Однако, к его изумлению, в Сарае он увидел уже не Джелал-ад-Дина, а другого сына Тохтамыша — Керима-Берди. Этот последний убил старшего брата в короткой усобице и захватил трон. Но и его царство длилось недолго…
В итоге все дети Тохтамыша погибли в жестоких усобицах, не оставив заметного следа в истории (138, 267; 110, 471). Дольше всех продержался в ханском седле сын Тохтамыша Сеид-Ахмед. Следуя по стопам отца, ему удалось совершить несколько грабительских походов в русские земли.