Вернемся к заседанию 4 ноября. Государь выразил согласие с предложением Мордвинова. Однако при этом он сделал неожиданное предложение: разрешить недворянам покупать не только земли, но и крестьян. Он полагал, что отношения новых землевладельцев и купленных ими крестьян должны быть «более умеренными», а крестьяне «не были бы рабами», в отличие от крепостных. И это стало бы первым шагом к «благоденствию» крестьянства. Строганов заметил, что император «шел далее Мордвинова». На это друзья откликнулись замечаниями: разрешить «мещанам» покупать и земли, и крестьян – «слишком много», кроме того, мера эта на практике не осуществима, поскольку помещики не захотят продавать своих крестьян новым землевладельцам по пониженной цене (а что она будет такой, друзья не сомневались, поскольку новые землевладельцы будут иметь «меньше власти» над крестьянами). Далее: лица податных сословий, купив земли, повысят их цену, чтобы извлечь выгоду из своих приобретений. Возражения членов комитета Александр Павлович встретил «с сочувствием». Затем обратились к необходимости отмены продажи крепостных без земли, и государь снова стал зачитывать проект князя П. А. Зубова (о нем мы писали выше). Опять было сказано, что выкуп казной дворовых потребовал бы огромных расходов, а их запись в цеховые «показалась неудобной и несообразной с духом народа». В конце концов, государь принял идеи запрета личной продажи крепостных и дозволения недворянам (кроме крепостных) покупать недвижимость, а графу В. П. Кочубею приказал подготовить проект указа «на основании идей» Зубова[53].
На заседании 11 ноября не удалось заслушать проект указа, порученный графу В. П. Кочубею (причем он отсутствовал). Когда члены комитета собрались, государь приказал Н. Н. Новосильцову привести свои замечания по проекту. Тот рекомендовал начать текст указа с сентенции о «развитии народного богатства». Новосильцов допускал выкуп дворовых, а для облегчения казны предложил его шестимесячную рассрочку и оплату рекрутскими квитанциями либо наличными деньгами. Однако Новосильцова больше всего беспокоил вопрос о выпущенных на волю дворовых: они могут начать «бродяжничать». Можно было бы их переселить на другие места. На это члены комитета заметили, что переселения требуют больших денег и «у нас они совершаются весьма дурно». Причина – «в плохих чиновниках», действия которых могут повлечь гибель переселяемых. В конце император пожелал услышать мнение друзей о том, обнародовать ли обе меры (выкуп дворовых и разрешение лицам податных сословий покупать земли) вместе или ограничиться вначале последней. Присутствовавшие посоветовали объявить об обеих. Поскольку каждая из них могла «возбудить неудовольствие», то лучше «покончить дело вдруг». Александр Павлович, однако, решил, чтобы Новосильцов посоветовался об этом с Ф. С. Лагарпом и Н. С. Мордвиновым[54].
Н. Н. Новосильцов 18 ноября представил на очередном заседании комитета свой доклад, в котором он поведал о консультациях с Н. С. Мордвиновым и Ф. С. Лагарпом. Они рекомендовали не объединять обе вышеуказанные меры, а выкуп дворовых вообще отложить, чтобы не вызвать «возбуждения слишком больших надежд» у крестьян и беспокойства дворян. С этим последним соглашался и Новосильцов, отмечавший, что уже ходят разные слухи и общественное мнение считает государя «слишком склонным к освобождению». Император согласился, что надо отсрочить выкуп. Но вот другие члены комитета «были иного мнения». Все они высказались. Граф В. П. Кочубей посчитал несправедливым и неблагоразумным давать льготы иным сословиям, обойдя крепостных, что еще и опасно; дворяне будут недовольны любыми мерами по ограничению их прав над крепостными, поэтому меры надо проводить «одним разом». Князь А. Чарторыйский согласился с Кочубеем и нашел, что крепостничество «столь ужасно», что ничто не должно удерживать от его «нарушения». Кочубей тут же присовокупил, что в Малороссии, Польше и Прибалтике никогда не было отдельной продажи крепостных без земли, и следует этот порядок распространить на всю Россию.
Очередь дошла до графа П. А. Строганова. Свою речь автор записок привел полностью. Он начал с вопроса о возможном недовольстве дворянства предлагаемыми мерами. Его основная масса «невежественна», не видит ничего выше власти императора и не способна даже к малейшему сопротивлению. Образованная часть дворянства немногочисленна и не склонна к противодействию. «Усвоившие настоящее понятие справедливости» будут сочувствовать предложенным мерам, другие же только «поболтают». Кроме того, крупным помещикам, по мнению Строганова, нечего бояться мер по ограничению их прав по отношению к крепостным. Среди девяти миллионов крепостных имеются разные настроения, но они везде чувствуют тяжесть «рабства». Далее Строганов рассуждал о «цезаризме» народа, который готов приписывать всякие «стеснительные меры» не государю, а его министрам. В заключение граф в противоположность Нивосильцову доказывал, что опасность заключается не в освобождении крестьян, а «в удержании крепостного состояния».
Вторым вопросом, поднятым на этом заседании, была роль Государственного совета. Многие, в особенности граф С. Р. Воронцов, считали, что все важнейшие государственные дела должны обсуждаться в Совете, который состоял бы из всех «министров», как в Англии (так подошли к вопросу о министерской реформе). Члены комитета отметили отличие английского кабинета министров (партийного) от российских реалий, когда «министры» могут быть не согласны между собой. Государю же друзья порекомендовали, чтобы генерал-прокурор А. А. Беклешов и Д. П. Трощинский, по его указанию, одни дела вносили в Совет, а другие, требующие особой тайны, – в особый комитет. Александр Павлович не возражал, но и не пришел к определенному решению. Закончилась встреча разговором по частностям[55].
21 ноября «Негласный комитет» возобновил обсуждение вопроса о Государственном совете. Вначале решали, какие дела в него вносить. Затем граф В. П. Кочубей зачитал записку Ф. С. Лагарпа «о порядке прений в Совете». Н. Н. Новосильцов рассказал Лагарпу о неупорядоченности прений в этом органе, когда одновременно могут выступать разные лица. Швейцарец предлагал назначить вице-президента Совета, который бы следил за порядком, предлагал на обсуждение вопросы, подытоживал высказанные предложения и следил за составлением протоколов. В развитие министерского проекта Лагарп заключал, что «министры» должны войти в Совет, но только с совещательным голосом. Александр Павлович согласился с опасениями своего бывшего наставника, что в Совете между «министрами» будет корпоративная договоренность и они станут поддерживать друг друга. Члены комитета же считали, что такой опасности нет и сейчас только одно «несогласие». Граф П. А. Строганов высказался за то, чтобы в России появилось «согласное министерство», члены которого стремились бы к одной и той же цели, указанной государем. Александр I после этого решил, чтобы «министры» заседали в Совете на равных с прочими членами, и поручил Кочубею составить «план» состава Совета и его занятий. В конце император сообщил, что собирается создать особый комитет по «приведению в лучшее положение Крыма». Из членов «Негласного комитета» он пожелал ввести в него Кочубея[56].
Проекты указов по крестьянскому вопросу и Государственному совету рассматривались 25 ноября. В ответ на предложение членов комитета вынести для обсуждения на Совет указ о разрешении покупать землю лицам податных сословий император отметил, что дело это уже решено и вряд ли стоит по этому вопросу обращаться в этот орган. Соответствующий указ Александр Павлович намеревался обнародовать в день своего рождения (12 декабря, что и было сделано – подробнее об этом в следующей главе). Он также пожелал в тот же день восстановить ордена Св. Владимира и Св. Георгия. Когда друзья посчитали, что государь вполне заслужил то, чтобы возложить на себя орден Св. Владимира, Александр I отметил, что примет такую награду через двадцать лет, если увидит, что Россия достигнет желанной им степени благосостояния. Тогда же граф В. П. Кочубей начал критиковать реорганизацию в прежнее царствование удельных имений, с чем император согласился[57].
В сентябре 1801 г. граф А. Р. Воронцов получил пост канцлера, то есть стал главой Коллегии иностранных дел. Ноябрем того же года датируется его записка на имя Александра I. В этом документе Воронцов высказался по самому широкому спектру государственных дел. Начал он с обычных восторгов по поводу вступления на престол Александра Павловича. Далее канцлер заявил, что, хотя со времен Петра I велась работа по благоустройству России, она еще отнюдь не завершена. Автор позитивно отнесся к петровским преобразованиям в области государственного управления, а также по военной части. Царствование Анны Ивановны он критиковал за засилие немцев, а елизаветинский период назвал «счастливым». Время Екатерины II характеризовал «большим блеском», который придали успешные войны и территориальные приобретения. Однако негативной стороной царствования Воронцов считал почти ежегодные рекрутские наборы и «изнурявшие» страну налоги. Критиковал граф и усиливавшуюся с елизаветинских времен «роскошь». Правление Павла I привело к «совершенному хаосу». От экскурса в историю канцлер переходит к рецептам, как вести дела теперь: если не преобразовать Государственный совет, то он превратится в «ничтожный» орган, каким являлся Совет при Павле I; ныне Совет малоэффективен, и нужно, чтобы в нем заслушивались дела, которые «приватно» докладываются государю, да и сам бы он присутствовал на заседаниях Совета. Воронцов весьма критически оценивал большинство лиц, введенных в последние годы в Сенат. Из-за них этот орган «обратился… в большую ничтожность». Канцлер также рекомендовал рассмотреть и упорядочить государственные доходы и расходы, привести в порядок и «ясность» налоги и подати, «соизмерить» состояние и число монеты и бумажных денег. В части военной автор обратил внимание на «разоренное» состояние флота. Причем это «явилось» в нынешнее лето причиной, почему флот стоял в гаванях, когда «англичане в наших водах разъезжали». Правда, Воронцов признавал, что «по многим причинам» Россия не может быть в числе первенствующих морских держав. Основное могущество страны – в ее сухопутной армии. Автор высказался за «рассмотрение» состояния промышленнос