Несмотря на несколько шуток по поводу той участи, которую русские уготовили французским коммунистам, я почувствовал, что он все еще верит в будущее коммунизма. Он верит, что в мире еще есть какой-то коммунизм или, по крайней мере, партия людей, называющих себя коммунистами, способная завоевать м**р. Может, он и прав: Сталин может одержать победу над расколотой Европой. Я чувствую в нем эту смутную и непобедимую наклонность, которую чувствую в каждом еврее и оевреенном: его жена - еврейка и наивная юдоборка. К тому же извращенка, да хорошенькая, только и мечтает о любви с каким-нибудь красивым арийцем. Она пишет картины1 с какой-то чуть ли не смехотворной слащавостью, без тени мастерства и таланта.
Все это зловонная парижская среда, где тесно сплетены еврейство, деньги, развращенный свет, опиум, левые. Узкий кружок, полный высокомерия и самодовольства, полагающий, что имеет монополию на живую мысль, искусство и все прочее. Самым непреложным и самым неоспоримым образом в нем царят предрассудки. Из этих предрассудков и образуется самое противоречивое, самое комичное и самое гнусное сборище.
Все эти тайные братства смыкаются здесь и помогают друг другу с неприкрытым фанатизмом: опиум, оба вида извращений, еврейство, салонная аристократия, декадентское искусство. И все окутано политическим франкмасонством. Всякий наркоман знает, что всегда найдет кого-нибудь, кто защитит его от властей, высокопоставленного чиновника министерства внутренних дел или полиции, какого-нибудь Сарро.
Они находят опору в радикализме, социализме и коммунизме.
Они достигли триумфа в период Народного фронта. Все еще держат в своей власти некоторые тайные пути. Ждут победы Сталина над Гитлером. И погибнут от этой победы. Вот что забавно.
Безусловно, и в правом крыле есть педерасты, лесбиянки, любители опиума: Гаксот, Бразильяк и другие, Бернан Фэй.2 - Их поддерживают их же очевидные противники.
1 Нора Орик оставила портреты ряда французских писателей (Элюара, Коктс, Кревеля и др.).
2 Бернар Фэй - французский политический деятель, активный сторонник сближения Франции и Германии, профессор Коллеж Ав
Такой человек, как Бурде, который раньше ненавидел педерастов, теперь их защищает, а все из-за опиума и своей жены, которая пристрастилась и живет с ними.
Дакретель, педераст, который увлекся ПСФ,1 академик, попавший под влияние евреев. Долгое время он был на содержании у одного еврея, Робера Бернштей-на, брата Эдуарда.
Таким образом расширяется без конца и без края эта сеть пособничества и потворства, которая и составляет парализующее всемогущество Парижа.
Орик, который любит деньги, вольность нравов и духа, тоскует по коммунистической строгости.
Ужинал также с Элизабет де Ланюкс, которая утверждает, что полностью изменилась, преобразилась. Она уже не лесбиянка. В красной Испании, где она пробыла полгода, она открыла для себя настоящую мужскую любовь с помощью какого-то испанца 28 лет. Вполне возможно. В Париже, в этой среде женщина не может найти настоящего мужика. Отсюда и опиум, и лесбийская любовь, и скверная живопись. Она тоже писала дрянные картины, как и Жермен Малансон- Бержери-Борис.2
Я любил ее когда-то, это продолжалось несколько месяцев, но мне не достало сил вырвать ее из тисков мужа-импотента, лесбиянства, всего прочего. Она казалась мне слишком глупой. Где-то в глубине в ней живет простая славная американка.
Франс, при режиме Виши - член административного совета Национальной библиотеки, во время оккупации способствовал преследованию евреев.
1 ПСФ (Парта Сосиаль Франсе) - Французская социальная партия, была основана в 1936 г. знаменитым полковником де ла рокком.
Жермен Борис-Малансон - популярная художница, автор аогочисленных пейзажей, выставлялась в Осенннем салоне в 1935 и 1936 гг.
Испытав когда-то мое влияние и набравшись испанской простоты, теперь она говорит о полном упадке Парижа, Нью-Йорка, неизбежном конце всего.
Теперь она понимает, что с Пикассо живопись кончилась. У нее есть хорошенькая дочка, которую она, должно быть, дрессирует как собачку.
Поразительно наблюдать этот крах всего и вся, что было в Париже 20-х годов, иод оглушительными, сплоченными ударами коммунизма и фашизма. Теперь все они признаются, что были вычурны, нелепы, бесплодны, безумны, повергнуты в трепет этой таинственной властью безответственности.
Париж завершается в гротеске этого конца века. Сюрреализм составляет последнюю главу во французской литературе.
Этот румынский еврей Тристан Тцара (как его настоящее имя?), который кричал "дада" в 1918-м.
Но в завтрашней Европе, какой бы она ни стала - фашистской или коммунистической, или одновременно и той, и другой - вся эта нищета появится снова, в какой-нибудь другой форме. Потому что дух упадка и разрушения, неизлечимо больной и немощный, не может породить ничего, кроме беспомощных монстров,
Собираю наброски для "Шарлотты Корде"...
26 октября
Я независим, свободен (на вчерашнем жаргоне это звучало - нонконформист). Я настороже, готов к обороне против главного предрассудка, который заключается в левых взглядах, предрассудка, который зрел в моей стране в течение двух веков и более. Большинство французов привыкло думать и чувствовать в этом направлении, уже не прибегая к сомнению, каковое им, однако, предписывает "их" же собственный Декарт. Но это декартово сомнение может, равно как и что-либо еще, оказаться предлогом, побудительной причиной лицемерия.
Но испытывая также недоверие к некоторым установкам правых, моррасовским - хотя в целом я разделяю философию Морраса, ее кипучий, в общем и целом гетевский дух, захватывающий и природу, и общество, божественное и человеческое, - я повисаю в воздухе, оказываюсь в полной изоляции. Я не принадлежу ни к одной секте - как умный пес, я уже обнюхал каждую и с головы, и с хвоста, что постоянно создает массу неудобств. В первую очередь, невозможно зарабатывать на жизнь. Так как меня не боятся, мне всегда могут отказать в публикации статьи, и никто при этом не будет виноват. Я не включен в систему обмена услугами ни в правом, ни в левом крыле.
С другой стороны, у меня нет никакой административной либо иной синекуры; я давно проел ту мелочь, что мне досталась от деда и матери. И наконец, мои книги никогда не продаются (ни одна из них не была продана в количестве более 7000 экземпляров).
Однако же я нашел выход. С помощью женщин. Благодаря этой восхитительной слабости своей натуры я отсюда никогда не знал отказа. Сперва - моя первая жена, которая была довольно богата - женившись на ней в 1917-м, я получил в приданое 400 000 или 500 000 франков. Расставшись с ней в 1920-м, я жил на эти деньги до 1926 года. Потом было немного денег от Галлимара, который мне платил в месяц около 2000 с 25 по 28-й год. Я снова женился, и тесть поддерживал наше унылое семейство. Когда Галлимар перестал платить, продажа дома на улице Виктор-Массе, 8 принесла нам с братом каждому по 300 000 франков. Эти Деньги я потратил за два года.
Затем пошли женщины-меценатки: Виктория Окампо,1 за ней Анжелика Окампо, потом Белукия. Благода-
1 Виктория Окампо (1890-1979) - известная аргентинская писательница и меценатка, воспитанная во Франции и проводившая Там много времени, основала журнал "Сюр", на страницах которого платались многие писатели тех лет. Сестры Виктории - Анжелика Сильвина - также имели отношение к литературе и искусству.
ря этому чуть крамольному провидению я всегда мог жить, следуя своему правилу лени и бездействия, покоя и мечтательности, неспешного чтения и несколько торопливого письма.
У меня была великолепная возможность писать шедевры, но нерешительность характера, отсутствие практического воображения мешали мне прояснить замысел моих произведений и найти в них плодотворное начало. Я вязну в предварительных обдумываниях и не могу решительно пойти по какому-то одному пути.
Я никак не могу найти принцип, с которым все должно быть связано. Сочиняя рассудком, я недостаточно рассудителен.
Можно было бы пойти другим путем: отдаться беспорядку и полностью отказаться от какой бы то ни было композиции, а также от всякого преобразования, и ограничиться лишь отрывочными наблюдениями и повествованием. Одна из не самых плохих моих книг - это "Комедия Шарльруа", потому что в ней я двигался именно в этом направлении, впрочем, сам того не зная. Эта книга из нескольких новелл ускользнула от меня, так же как и "Вопрошание". Война - это, пожалуй, единственное, что меня по-настоящему взволновало и тем самым позволило взять верный тон. Два или три любовных увлечения меня сильно всколыхнули, но я так и не сумел взять верный тон, чтобы описать свои чувства. Я запутался в дебрях высокопарной риторики и слабой иронии. Может, я сумел-таки себя выразить в "Жиле"?
Возвращаясь к вопросу о меценатстве, следует, пожалуй, сделать некоторые разграничения. С Викторией Окампо я вел себя крайне бесчестно. После того как она мне стала неприятна, явно не следовало просить у нее денег, что я делал в течение еще двух-трех лет.
Белукия - совсем другое дело. Я любил ее страстно, самозабвенно, я и сейчас люблю ее, отдавая всю свою нежность, свою страсть к нежности. Она - единственная женщина, которая сумела остаться в моей ясизни благодаря своей восхитительной естественности (качество, которое в ней больше всего ценил ее муж).
28 октября
Мне трудно будет продолжать этот дневник, потому что я целиком и полностью ушел в работу над пьесой о Шарлотте Корде. Несмотря на то, что я так мало заботился о своем творчестве, меня всегда больше тянуло написать роман, новеллу, пьесу, стихотворение или эссе, нежели копаться в своей душе или судьбе.
Я уже очень давно собираюсь написать о Революции. Сперва я мечтал об исторической, национальной драме, которой так не хватает Франции. У нас нет ничего подобного Хроникам Шекспира или даже Фаусту. Вместо этого мы имеем "Сирано" и "Госпожу Бесстыдницу".
Хотел написать о Робеспьере или С