- Я хотел бы уехать репортером на Восток. Наступает весна, и пора вылезать из берлоги. И я устал писать.
23 февраля
Так я и думал. Белу изменяет мне вот уже несколько недель. Она мне призналась позавчера вечером. Мы оба разрыдались. Но это было неизбежно. Я не спал с ней уже шесть месяцев. А что ей оставалось делать, ведь у нее такой темперамент, да и привычки, к тому же я сам разжег в ней по мере возможности сладострастие?
Почему она призналась? Хочется думать, потому что я сам умолял ее не лгать и не пятнать нашу любовь такой глупостью и мелочностью, как ложь. А может, она хотела вернуться? Или, наоборот, совсем отделаться от меня?
Продираясь сквозь темь поступков, инстинкт идет своей дорогой, на которой множество взаимоисключающих, на первый взгляд, этапов.
Ее признание причинило мне страшное страдание, но этому кричащему, острому страданию не оставалось ничего другого, как провалиться в бездну боли, что накопилась во мне из-за нее. Я так страдал из-за отсутствия согласия, духовной общности. Да, мы сходились по мироощущению, но ей не удалось раскрыть-ся в духовном плане. Я же терпел ее благодаря нечеловеческому напряжению сил. Когда я с ней познако-Мился, я был так измотан, мне так хотелось забыть свое потасканное, нездоровое тело.
Но мог ли я забыть его? Смогу ли я когда-нибудь его забыть? Увы, оно живет страшной воображаемой Жизнью, которая питается, не зная насыщения, моим Духом. Мой дух просто истерзан каким-то тяжким вожделением. Как мог бы я забыть тело женщины, которое вплелось в ткань всех моих мечтаний и размышлений. Ее груди просто изводят меня.
Мне следовало физически отказаться от нее, ведь чтобы ее удовлетворить, мне нужно было пожертвовать здоровьем, загонять себя. К тому же женщина нужна мне всего лишь на несколько минут. Мне скучно часами нежиться на диване, я ругаю себя за это. Любоваться красивой женской грудью каждый день, минут пятнадцать, - вот все что мне нужно.
Она уверяет, что все так же любит меня, жить без меня не может. Наверное, это правда. За пять лет мы оплели себя сетью ласковых мыслей и сладостных привычек. Да кто, кроме меня, будет относиться к ней с такой задушевностью, с таким пониманием, добротой, лестью, мудростью?
Как я был прав, что не воспользовался первыми порывами ее страсти и не позволил ей совершить непоправимое. Меня волновала ее жизнь, дружба с мужем, любовь к сыну. Я прекрасно понимал, что никогда не смогу удовлетворить ее ненасытную натуру. Как и она мою.
Много ли я дал ее телу в первые три-четыре года? Наверное. Много ли она дала моему уму? Ему нравилось наблюдать за ее сильной натурой, она льстила его самым сокровенным устремлениям. Она воплощала для меня Возрождение, сосредоточенное в естественной и здоровой чувственности, облаченной в одежды изысканного воспитания, складки которых оживали под моей рукой на ее теле. Она не была чужда моим моральным запросам. Существо, которое могло показаться грубым тем, кто не знал ее души, было не чуждо угрызениям совести, какой-то разборчивости. Еще до знакомства со мной она доказала это в отношении своего любовника, смерть которого так мучила ее. Возможно, напрасно, но это свидетельствовало о подлинной силе отзывчивости.
Я не ревную, хотя был таким ревнивцем. Я знать не желаю о том, с кем ей пришлось мне изменить. Да был ди он один? Когда это все началось? Эти тайны меня уже не занимают.
Восхитительно то, что во мне она не сомневалась. Неужели она так уверилась в моей импотенции?
Да и правда: она всегда любила совокупляться. И поскольку все ласки, на которые я был способен, ее скорее раздражали и ничуть не занимали, она не могла о них сожалеть. К тому же она знает, что в глубине души я признаю ее правоту.
И тем не менее...
Что станется с этой пылкой дружбой, которую она мне оставляла?
27 февраля
Сладость одиночества с терновым венцом сожаления, меланхолии, изуродованного и вывернутого наизнанку желания.
Белукия отдаляется от меня или же, останься она со мной, разрыв неизбежен. Вчера я добился от нее этих слов: "Да, я все время буду уступать искушению, я все время буду изменять тебе". Не запоздало ли ее признание? Может, она еще раньше искала мне замену, разнообразие, дополнение? Еще за год до войны я ограничивал ее все больше и больше.
Занимались любовью. В слезах. Утешительное очарование того, что ускользает, но еще живет. Того, что умирает где-то в одном месте и оживает в Другом.
Она боится меня потерять и с каждым днем меня теряет. Я боюсь ее потерять и теряю ее с каждым днем. Она хочет быть со мной. Оттого ли это, что она меня по-прежнему хочет, как она в этом уверяет, или оттого, что война лишает ее любовников, или же оттого, что она хочет подпитать эту сентиментальную дружбу, ЭТУ слишком бесплотную нежность, до которой мы Дошли. Да, все вместе.
Как можно отказаться от столь огромной власти, которую ты имеешь над человеком, власти, которой так домогался? Ненасытность раненой, но упорствующей любви.
И как покинуть и обречь на разрушение этот замок, который любовь воздвигала в течение пяти лет? Как не добавить к нему новую башню?
Ее тело состарилось. Такое роскошное, когда я с ней познакомился, теперь оно тает, покрывается складками. Оно сохраняет в себе еще что-то от этой былой стати и этих умопомрачительных очертаний, которые надолго остаются на телах, которые были красивыми и привечали в себе желание, и которые не скупятся на остатки роскоши.
Как я далек и как близок ко всему этому. Песни Орфея, танцы Диониса, загадки Пифагора, сотни других похожих и отличных мифов, смутные воспоминания или предчувствие повседневных ритуалов, то и дело прерываемое и возобновляемое в молитвах бормотание, наброски конца времени - все это не дает мне покоя.
Только теперь я понимаю, что для моего сладострастия изобилие женщин было лишь способом подчинить женскую стихию моего характера духовным потребностям мужчины. Разве мог бы я добиться большего от религиозно освященного брака с телом какой-то одной женщины, с одной душой? Душа какой женщины могла быть так широка, чтобы воплотить для меня во всем достоинстве всю эту хтоническую сторону реальности, каковой является для меня Женщина?
Следовало ли мне упорствовать и побороть в себе это отвращение, исходящее из пассивного, подражательного, куцего женского начала, ради того чтобы сжиться с порывами духовной силы мужчины?
Таинство брака, я тебя не знал, тобою пренебрег ?- но разве не из-за того, что устремился к другому таинству, таинству жизни холостяка, отшельника, анахорета?
Как пылают опушки сладострастия в лесу моей аскетической мечтательности. Не превратилась ли моя невоздержанность в чтении и мечтаниях в своего рода мудрость и красноречие? Разве вы не тренируетесь, не качаетесь, надеясь достичь грядущих нервных взрывов, более тонкой организации?
9 марта
Рок обнажает свои узлы. Наступает очередь Финляндии. А ее очередь - это очередь всех скандинавов. Крах Финляндии - это крах Австрии, предвещающий крах Чехословакии. Все по-новой.
История с "Альтмарком"1 чистая насмешка, она говорит о том, что, в сущности, надо было делать. Слабые и не думают спасаться, их к этому надо принуждать.
Сказывается отсутствие английской пехоты. Разве был я не прав, говоря о ее необходимости в "Освобождении"2 два года назад! У нас не хватит сил спасти Скандинавию. Хватит ли их, чтобы удержать линию Мажино?
А тут еще Италия. А потом Испания. Скоро весь мир будет против нас.
Горькая безмятежность пророка, который видит, что все происходит так, как он предсказал двадцать пять лет назад. Уже в 14-м я предчувствовал победу Германии - во всяком случае, поражение Франции.
1 Командование английского флота, несмотря на заверения норвежских властей, стремившихся сохранить нейтралитет, подозревало, что на борту немецкого танкера "Альтмарк", скрывавшегося в °Дном из норвежских фьордов, находились английские военно-ценные. Захват "Альтмарка" был предпринят в феврале 1940 г. и п°зволил спасти жизнь 299 английским пленникам.
Имеется в виду статья Дриё "Мы требуем английскую пехо-уУ". опубликованная в "Национальном освобождении" 25 февраля
Время наций ушло. Германии не победить Францию. Она увязнет в своей победе. В ней нет ни духа, ни нравов, которые позволят ей владычествовать над всей Европой. Но Европа узнает свой удел. После Наполеона княжить будет Гитлер. Первый пришел слишком рано. Хотя почти что все сделал.
Остается тем не менее возможность иностранного вмешательства: Россия, Соединенные Штаты и вся непредсказуемость Азии.
В отношении коммунизма Гитлер действует подобно тому, как Константин действовал в отношении христианства: он сжимает его в объятьях, чтобы вернее придушить. Хотя яд торжествующей жертвы уже течет в его жилах.
Муссолини будет в помощь Гитлеру в защите от дружбы или недружелюбия Сталина.
Добрая треть, если не половина Франции (коммунисты, фашиствующие крайне правые, евреи) потирают руки, наблюдая за гибелью демо-плутократии. Особенно злобствуют евреи, поскольку уже давно им открылась слабина режима.
Опять же неуклюжесть немцев, которая всегда искушает доброхотов.
- Провел с Белу четыре дня на юге (в Монте-Карло и Ницце). Каким жалким выглядит этот полумертвый теперь Лазурный берег. И опять эти старые американцы со своими собаками. Говорят, что снова откроются казино. Насмешка. Насмешка этого больного мира, который пытается машинально повторять свои идиотские жесты. Казармы ложной роскоши, скопище отвратительных домов. Предел мечтаний для сотни тысяч миллионеров и пятиста тысяч мелких рантье. Как хорошо, наверное, было в Провансе в XVIII веке!
Насмешка поистаскавшихся любовников. А ведь там я ревновал, сгорал от вожделения и тревоги. Написал "Залив Потерянных Тел". Опять я на тропе своей любви, которая сама была призраком моей жизни.
Милая Белу, все такая же сумасбродная, падкая до удовольствий, забвения и немножко не в себе, сотрясаемая вещими рыданиями. Она так же плакала пять дет назад, вспоминая своего мертвого любовника, д позавчера в моих объятьях она оплакивала меня, еще одного мертвого любовника.