Великая и благородная радость Делакруа, он так далек от фатальной границы. Дьявольская радость левантийца Пикассо, который катится, разбрасываясь тьмой ужимок и капризов, в бездну, и который разбазаривает свой бесконечный дар.
Как я хотел бы быть художником! Не потому ли, что я внук жалкого строителя-планировщика? Художники ублажают свою старость в обществе обнаженных женщин, пренебрегая ими сколько душе угодно.
- Набросится ли Гитлер на Голландию, чтобы после Норвегии завершить осаду Англии. Или же соединится с Муссолини через Швейцарию? Или же предпримет трехстороннюю операцию на Балканах? Маляр (как сами они говорят) мнит себя Наполеоном. Какую горечь должен испытывать Муссолини, наблюдая за его успехами. И успехами Сталина.
- Заседание в палате общин, где Чемберлен отбивается от очевидности своего ничтожества, с которой Англия не может смириться в точности так же, как и он. Понятно, что борьба против Наполеона зародилась в жестоких судорогах парламентаризма. Но в то время парламент был клубом настоящих аристократов. Сегодня же Англия затянута в корсет давних воспоминаний.
9 мая
Как я могу любить евреев? Среди тех, кого я знал, читал или на кого обращал внимание, нет ни одного, который бы меня как-то не задел. И ни одного, кто бы хоть как-то обеспокоился, осознал, что нанес мне обиду.
Положение евреев в какой-нибудь стране все время навевает мне эту притчу. Семья собралась у себя дома. Стучат в дверь. Входит какой-то незнакомец и просит Убежища! Всех изумляет вид чужестранца, но его внускают в дом. После чего он требует, чтобы его оста-вили здесь жить, и многое другое. Разжалобив или ^морочив голову хозяевам, он начинает донимать, докучать, затем качать права и пугать. Его одергивают, он встает на дыбы и обвиняет вас в бесчеловечности. Ни у кого не хватает смелости не то чтобы его про-гнать, но даже сделать замечание.
Мало-помалу ему уступают свои деньги, свой разум, управление домом.
А сегодня он нас учит, что такое семья и патриотизм.
Выйдя на передний план благодаря тому, что был просчитан каждый шаг тех из нас, кто склонялся к войне, они теперь кичатся разочарованием, отвращением, отстраненностью, дабы это безумное предприятие обрело размах катастрофы. Тогда как те, кто отдался этому делу всей душой, еще отчаянно за него цепляются и пыжатся изо всех сил (журналисты, политики, интеллектуалы и некоторые второстепенные финансисты), другие, чувствуется, скоро будут собирать чемоданы и готовить свое извечное бегство в земли обетованные - если таковые найдутся.
Вдобавок мне рассказали, что Вильденштейн, знаменитый антиквар, получивший французское гражданство, добился американского гражданства для своего сына. Туда им и дорога. Было бы забавно, если бы этого сына призвали в армию в Америке. Ибо мало получить гражданство, надо еще отмазаться от армии.
Мои друзья евреи ранили меня своей бесцеремонностью, любопытством, критикой, которая очерняла мои верования, привычки, приятные стороны моей жизни, которая колебала, смущала, заколдовывала мои убеждения своим острым, жестоким и обманчиво дружелюбным взглядом на мое нутро.
Их писатели ранили меня своим умением и своим неумением обращаться с сокровищами французской традиции. Г-н де Порто-Риш весьма плоский романтик, а г-н Бенда вымученно подражает классической мысли и, как истинный клерк, плетется в хвосте великого движения к умозрению. Г-да Бернштейн и Тристан Бернар всего лишь удачливые торговцы. А г-н Ск>арес, замахнувшись исключительно на величие, предоставляет еще лучшие доказательства их неизбывно-
и бесплодному подражательству.
Их политики, наконец, набросились безо всякого предупреждения на все слабые места нашего режима, чтобы поживиться на дармовщину, а заодно и прославиться. Г-н Блюм, вслед за Кремье,1 Наке,2 Артюром Мейером3 и иже с ними, из положения второразрядного критика и грязного журналиста вышел на первый план, воспользовавшись природной ничтожностью народной партии. Он обладал единственным преимуществом высокообразованного буржуа среди выпускников начальной и средней школы. В Англии, где этого нет, у социалистов ничего не происходит. Да и у нас эту вереницу слепцов ведет за собой одноглазый. Причем и этим своим глазом он ни черта не видит и не разбирается в управлении государством, как и все евреи в политике во всем мире.
Бронштейн-Троцкий, хотя и был романтиком в духе Дизраели, но без помочей английской дисциплины, имел такой же бледный вид перед Сталиным, как Керенский перед Лениным.
Наконец, из мелких евреев, если они не становятся блюдолизами радикализма, выходят агенты, агитаторы, эмиссары всех партий умеренного толка и иностранного происхождения. Причем страшные краснобаи и баламуты.
1 Адольф Кремье (1796-1883) - французский адвокат, член правительства Национальной обороны (1870), инициатор законопроекта, по которому алжирским евреям предоставлялось французское гражданство.
2 Альфред Наке (1834-1918) - французский медик и политический деятель, депутат от республиканской партии. Способствовал пРинятию закона о прессе (1881) и закона о разводе, который носит его имя.
2Артюр Мейер (1844-1924) - французский журналист, основатель газеты "Ле Голуа", на страницах которой он поддерживал енерала Буланже и выступал яростным антидрейфусаром.
Мы не получили от евреев ни гения, ни добродетели, ни совершенной преданности.
Значение двух полуевреев (Бергсон и Пруст), о благодеянии которых еще стоит поспорить, тут не в помощь.
10 мая
Война началась наконец на западном фронте. Я всю зиму предсказывал наступление немцев. Думал, что сперва будет какая-нибудь западня на Рейне или Сарре. Но, вероятно, все будет иначе. Массивное наступление в Голландии, чтобы получить воздушное и морское превосходство над Англией; наши войска отвлечены; затем итало-германский удар по Швейцарии, откуда наверняка откроются слабые места наших укреплений.
Наверняка одновременно итальянцы ударят по Салоникам, чтобы закрыть Средиземное море от русских, а Черное - от союзников. Очень может быть, что Муссолини, поставив эту операцию на первое место, не станет особенно торопиться на западном, фронте, а мы, вне себя от радости, что на нас не больно наседают, предоставим ему свободу действия на Балканах? К тому же, как можно помешать ему ударить по Салоникам? Доберутся ли туда вовремя турки, не имея ни авиации, ни артиллерии, ни боезапасов? В этом случае Гитлер подождет с нападением на Швейцарию.
В то же время вступят в войну Япония и Америка. А Россия? Она попытается занять позиции на Балканах, упреждая будущие операции против нее со стороны победившего Запад Гитлера. Можно ли от нее ждать большего? Все будет зависеть от нас и нашего сопротивления. Впрочем, стоит России ввязаться в долгую кампанию - сразу на пороге революция и хаос.
С трудом могу себе представить, что Голландия будет сопротивляться больше сорока восьми часов.
д Бельгия? Мы опоздаем в Голландии. Английская помощь морем не пройдет, как и Норвегии.
Белу приехала из Нанси, где была с миссией Красного Креста, там она попала под бомбардировку, и что-то изменилось в ее взгляде красивой медсестры.
Недоверчиво наблюдаю, как улетучивается моя мечта отправиться на военную службу. Передовая закрыта для меня из-за ранения в руку, больного сердца, а главное - расширения вен и ишиаса (как ни крути, а постарел я рано). Остается красоваться в форме в тылу.
Меня выводят из себя взгляды консьержек и других любителей посудачить. К тому же я ощущаю, что меня ничего не связывает с молодежью. Но главное - меня одолела скука. Больше не могу работать, ничего не хочу знать, ничего не хочу предпринимать. А ведь я переживаю настоящие политические события. Но из-за этого личный дневник становится таким же бессодержательным, как все другие дневники.
Откровеннее ли он, чем другие? Он уже не полон.
Я не в силах додумать до конца эту мысль, не в силах желать победы тоталитарным режимам, которые тем не менее представляют на будущее куда более органичный и действенный европейский союз, нежели нынешняя Лига Наций, на него мы можем рассчитывать в случае нашей победы. Не в силах избавиться от своих инстинктов француза. Привычка - это вторая натура, а вторая натура - это инстинкт.
Что, среди прочего, и удержало меня несколько лет назад от принятия коммунизма: умом я понимаю настоящую необходимость интернационализма, но на Деле всем естеством своим остаюсь в эпохе наций, отчизн.
Зачем же стыдиться этой раздвоенности? Это разд-военностъ художника, который все воспринимает в контрасте, конфликте, драме, вот почему ему следова-Ло бы хранить молчание за рамками собственно творчества - даже если это молчание будет оплачено действиями в соответствии со связывающими его с про-стонародьем и заурядностью побуждениями.
Я не могу не замечать современных доводов в пользу тоталитаризма перед лицом национальных или ста-рых имперских интересов Франции и Англии; в точности так же я ощущаю "за" и "против" в психологии повседневной жизни индивида.
Микеланджело на крепостных стенах Флоренции. Ну, этот был слишком чувствительным, слишком импульсивным, чтобы понять имперские интересы и неминуемый конец Италии.
Может ли меня интересовать судьба Бельгии или Голландии? Отжившие формы и мерки... Я слишком хорошо понимаю, что все это измельчало и существовало в современности не иначе, как пользуясь какой-то отсрочкой.
Швейцария, Фландрия, Голландия, Швеция и т. п. - все это умерло еще в XVII веке.
И ведь мы знаем, что Франции и Англии никогда не возродиться, по крайней мере в государственных формах XIX века. И что же?
Как я хотел бы связать все свои надежды с объединенной Европой, за которую борются Англия и Франция; но я вижу, что венчающие эту борьбу политические доктрины уже отжили свое: монархический и капиталистический либерализм, радикальный и масонский демократизм, социализм II Интернационала, католицизм и протестантство - и никаких общих порывов. Есть ли надежда, что из Лондона и Парижа в этой борьбе подует ветром мужественной силы, который начисто сметет старые отчизны, идеологии, государственные институты, старый рационализм и старый сентиментализм, которые словно близнецы-братья. Сомневаюсь, вот где я натыкаюсь на сомнение.